Читать книгу - "Граница - Виталий Леонидович Волков"

он и до прежних товарищей по институтской гандбольной команде, и по секции айкидо, где его многие уважали за ровный нрав и крепкие, но ловкие руки. Среди знакомых были профессора, юристы, и даже депутат ландтага – все хорошие разумные ребята. Под петицией, за которую поначалу коряво и неловко ратовали одни молодые энтузиасты, удалось получить несколько весомых подписей, и городская администрация дрогнула. Зарегистрированным беженцам, приехавшим не ранее полугода назад, на месяц дали разрешение по четвергам и субботам, с 13:00 по 15:00, бесплатно посещать все учреждения оздоровительного комплекса. Какой-то злой язык пошутил в Фейсбуке, что решение половинчатое и надо идти дальше – открыть им бесплатный путь в местное казино, но автора этого комментария порядочные люди, и Оливер в их числе, исключили из списка своих контактов. Что касается Петры, то Оливер не покривил душой, ее представив инициаторшей встречи с Виктором. Узнав об успехе акции с подписями, женщина издала победный клич «yes», усилив выдох сжиманием кулаков, как это делают каратисты, и немедленно пожелала, чтобы муж известил об этом русского знакомого. Ей же пришла в голову мысль посетить с детьми и с Виктором купальни в час, присутственный для беженцев. Это удивило Оливера – по его разумению, было бы правильно сначала самим, только с детьми, проверить, что вышло из инициативы с бассейном, а уже потом тянуть туда ироничного гостя с его неустойчивыми воззрениями на политику и размытыми убеждениями. Чтобы окончательно разубедить ее, он припомнил ответ русского на вопрос о Михаиле Горбачеве, тестовый, в общем-то, вопрос, ответ на который для цивилизованного человека, для жителя объединенной Германии, конечно, должен быть очевиден. Виктор же, погрустнев, сказал, что Горбачев по-русски не умел говорить, и думать не мог по-русски, поэтому угробил космос. «А без космоса какая перестройка»? Все наоборот у Виктора в голове уложено. После такого Петра должна была бы согласиться, что «русского пациента» к первой встрече с культурой перестройки беженцев надо подготовить. Но та уперлась – пусть русский увидит проект в развитии, если уже он оказался случайным свидетелем его старта. Пусть увидит результат демократии в действии. Мужу нечем было крыть этот довод. Он обязался позвать Виктора. И добился своего.

Семья в полном составе и при параде выехала в Бад Ар. Оливер – в новом светлом спортивном костюме, Петра в шляпке с красно-белым значком, на котором острый глаз различит три золотые короны. Марк и Давид – оба в парадных белых брючках. Тем досаднее Петре было увидеть старое и небрежное, с провисшими коленями, трико на Викторе. Но собственная досада ее даже порадовала – чем труднее соперник, тем важнее поединок.

А Виктор подумал, что Дитрихи после оздоровительного мероприятия собрались на мероприятие культурное, и никакого смущения от несоответствия не испытал. Чего еще ожидать от старого холостяка? Взгляд Петры он, однако, отметил, но не придал ему значения…

Возле комплекса в Бад Аре снова стояли люди. Посетители из Кельна узнали среди них девушку, которая в прошлый раз митинговала с плакатом. Был там и активист с клочковатой бородкой. Девушка теперь вздымала к небу вывеску со словом Willkommennskultur, «культура «добро пожаловать», раскрашенную в цвета радуги. Она смотрела поверх голов восторженным взором, и Дитрихов не узнала. Не то бородатый. Он сразу вышел из толпы единомышленников прямо к Оливеру с вытянутой для приветствия рукой и словами благодарности. Бледное от природы, аскетичное лицо врача залила краска смущения. Он так быстро осуществил рукопожатие, как будто боялся обжечься. Но молодой человек уже жал Петрину руку, ручки детей и, наконец, дошел до Виктора. Его рыжую ладонь он получил в полное владение и уже на ней решил выразить всю радость и благодарность за действенную помощь, за беженцев, за то, что благодаря ему Германия все-таки не такая, какой ее пытаются выставить в Дрездене пегидовцы[5] и всякие прочие нацисты.

Виктор вслушивался в журчание этого голоса, видел, что взгляды всех окружающих людей обращены к нему, и не спешил избавлять руку. Он подумал – а вдруг действительно надо жить вот так? Просто видеть цель – воспитывать, добиваться ясности, снова воспитывать, добиваться улучшения нравов и жизни, исходя из ясности и собственной убежденности – то есть из чего-то такого, чего нет ни у него, ни у большеглазой горбоносой и черноглазой женщины, пугливой, что лесная птица? Его живой и не дисциплинированный ум представил такую картину – его армянская подопечная – вот тут, в немецкой голубой шипучей воде, среди «водяных трупов», детей и среди беженцев. В темном купальном костюме а-ля 1910-е. С опасливым взглядом и словами об изнасиловании. Виктор не к месту рассмеялся, подчиняясь внутренним течениям. Догадавшись, что его поведение может быть неверно понято, он решил сгладить неловкость, но только усугубил ее вопросом, казалось бы, совершенно безобидным:

– А беженцы? Когда они станут «водяными трупами»?

Он-то, в отличие от Дитрихов, не знал, что дело благополучно разрешилось…

Молодой человек, возможно, деталями местной этимологии не владел и слова про трупов воспринял буквально. Он отдернул свою ладонь, словно обнаружил в ней змею, и растерянным взглядом стал искать Оливера. А тот как раз умело развернулся спиной. Кончики его ушей побагровели, шея одеревенела. Тогда парень обратился лицом к Петре, не успевшей или не стремившейся прятаться.

– Наш русский гость хочет узнать, много ли уже прошло беженцев, – вмешалась женщина.

– Ах, ясно! – обрадовался парень, и пустился в объяснение, – нет, пока мало. Мало местных. Мы до них еще будем доводить. Будем приглашать и даже приводить. Я сейчас уточню число…

Он собрался снова завладеть рукой Виктора, но тот, пятясь, поспешил за Оливером, исполнив дугу за спиной Петры. Русский догадался, в чем было дело, и тем более хотел избежать чужой славы. К тому же в самой затее он еще в прошлый раз заподозрил изъян. Не то, чтобы он был бы против возможности для сирийцев и афганцев попользоваться настоящим европейским курортом, нет! Если уж пустили в страну, так что же не давать? Пустили – терпите, господа немцы… В любви имеют право присутствовать суицидальные мотивы. Нет, его больше беспокоил чахоточный блеск в глазах защитников беженцев. Не логика, но жизненный опыт говорил, что этот блеск свидетельствует о не совсем здоровой, хищной и нелинейной любви… к себе. В их риторической убежденности в собственной единственной правоте ему чудилась коварная конструкционная ошибка и даже опасность. Хорошо, если эта ошибка сулит супицидальный финал, тем более символичный при виде «водяных трупов». А если «рыцари толерантности», не выдержав отсутствия взаимности в любви,