Читать книгу - "Критическая масса - Наталья Александровна Веселова"

отчего-то сводило челюсти, и в горле появилось неприятное чувство застрявшего куска, который никак не глотался, сколько ни пытался парнишка то выкашлять, то силой продавить его внутрь. Потом немец долго и больно жал твердыми пальцами на розовые рубцы – и, наконец, поднялся, хмуря кустистые брови. Некоторое время он молча простоял над Мишуткиной постелью, губы его сложились в узкий, задумчивый, смешно ходивший туда-сюда хоботок. Из-за суконного плеча виднелись только черные глаза матери, отражавшие пламя всех четырех лучин, которыми ради лекаря осветили спальню – но свет сегодня был чем-то ужасен для мальчика, он болезненно жмурился и прятал лицо под перину.

– Воды, – коротко потребовал немец и, немедленно получив из рук мамки детскую кружечку, поднес ее к губам больного:

– Пей, Михайло.

Мишутка и не знал, что у воды есть запах! Ничего отвратительней он не вдыхал отроду – но глотнул через силу – и вода пошла обратно… Лекарь убрал кружку и резко оборотился к Марии:

– Государыня, у вас есть еще дети? – голос его походил на пронзительный птичий крик.

Мишутка смутно, уже нехотя удивился: почему, коли матушка одна, лекарь обращается к ней, будто их две, – и все потонуло в тягучей судороге, прошедшей от головы к ногам. Мария опустила голову:

– Нет. Была еще Марфинька…

– Это прискорбно, – равнодушно сказал немец. – Потому что вашему сыну врачебная наука помочь бессильна. Та лисица, что укусила его, была бешеная, и зараза попала ребенку в кровь. Если бы он сказал сразу… Можно было бы поставить кровососную банку и попробовать оттянуть больную слюну… Но теперь… В вашем возрасте еще могут быть другие дети.

Пока он говорил, Мария не переставая мотала головой, а когда замолчал – горько улыбнулась:

– Нет. Я уж давно не брюхатею. И, ежели Мишутка мой теперь преставится, то я и сама себя живота лишу.

– Тогда вы больше с ним не увидитесь, – таинственно отозвался лекарь.

Мария снова замотала головой.

– Послушайте, – продолжал он. – Зрелище будет тяжелым. Вам лучше не видеть – такое даже для меня трудно. У мальчика не получилось сделать ни одного глотка воды – значит, я не смогу напоить его и сонным отваром, чтобы страданья свои он прошел в беспамятстве. Но напиток пригодится вам, государыня. Для вас будет лучше опочивать, потому что вы сыну ничем не поможете… Этот маковый отвар дает на время забвение, подобное смерти.

И тут Мария кинулась на лекаря, как медведица:

– Опочивать?!! Опочивать?!! – дико взвыла она ему в лицо. – Когда дитё мое единое смертную муку принимать будет?!!

Легко отшвырнув лекаря, она рванула с головы убор и простоволосая бросилась на колени перед Мишуткиной лавкой, накрыла собой его сотрясавшееся тельце:

– Дитятко мое! – взревела она, терзая рассыпавшиеся волосы. – Насилу свет от слез вижу! Чрез меня, твою матерь окаянную, пришла тебе пагуба! Иудин грех совершила из зависти – под дыбу подвела Мавру-подружию! И как мне теперь в том каяться?! Коль и церковь поставлю обыдённую133 – не отмолить греха такого! Мишутка, свет мой ясный, – лучше б, как отец твой меня, брюхатую, чоботами134 колотил – мне б с тобой вместе да убиенной бысть, чем тебе на головушку безвинную смерть лютую призвать! Ты с собой теперь возьми меня – туда, куда уходишь от матери! Укуси меня за персты, что извет на Мавру писали, чтоб я тоже бешаной стала и в мученьях скончалася! – и, помутившись разумом, Мария поднесла руку ко рту метавшегося мальчика.

Мамки оттаскивали ее; позади бритый лекарь тихо давал сбившейся в кучу у дверей челяди быстрые распоряжения:

– Свет уберите совсем, оставьте только за дверью. Принесите хорошие вожжи: мальчика сейчас придется связать и взнуздать, иначе он скоро начнет кусаться и станет для всех опасен, – он обернулся на Марию, пожал плечами: – Эти московиты… Сколько живу здес

– а все никак не привыкну к их варварским нравам…

…К утру больного развязали: он почти успокоился – лежал тихо, дрожь проходила по телу все реже и реже, обильно текла слюна – уж все подголовье насквозь промокло – и мать его стояла на коленях, уткнувшись туда лицом, стиснув зубами перину и порой издавая тяжелый стон. Сквозь узкие слюдяные окошки оранжевело последнее Мишуткино солнце.

– Она тоже, вероятней всего, сбесится, – сказал немец Орине, кивая на распростертую Марию. – Укус для этой заразы не обязателен, слюне бешеного достаточно попасть другому в рот, а она изжевала всю мокрую простынь.

Орина беззвучно заплакала, утираясь концом повоя135. Но Мишутка вдруг очнулся, приподнял восковые веки и почти неслышно позвал матушку. Она вздрогнула и подскочила, щупая его лоб:

– Что?! Светик мой ненаглядный – неужто полегчало тебе? – с безумной надеждой она обернулась к лекарю и мамке: – Ему лучше! Смотрите – жар-то спадает! Простил меня, значит, Господь?! Умолила его Мавра-мученица?!

Бритый черный человек бесстрастно покачал головой:

– Нет, государыня. Мальчик не может выздороветь. Но теперь он будет спокоен и, может быть, даже съест хлеба и выпьет воды. Так всегда бывает при этой болезни. Перед самым концом Бог посылает утешение.

– Что случилось, Ученик? Ты где-то допустил ошибку?

– Нет, Наставник, ошибки не было.

– Неужели Еве не позвонили? Да нет же – я вижу того человека: вот он опять набирает номер.

– Учитель, я тоже видел его. Но… Ведь ты же сам – помнишь? – научил меня, как переломить телефонный провод…

– Ты… сделал так, чтобы няня не услышала звонка? И не испугался гнева Высших? Но что заставило тебя?

– Я тоже достиг своей критической массы, Наставник. Я негодный Хранитель и не прошу прощения – знаю, что это бесполезно. Моя вина велика, и я готов нести любую кару – но… после того, как пройду с моим подопечным до конца… Возможно ли это? Ты молчишь, Учитель?

– Я нем от восхищения Пришедший. Ты еще не понял? Это и был твой экзамен – здесь он суровей, чем на земле. Ты – прирожденный Хранитель, и не ищи другого служения. Отныне ты больше не Ученик мой, а полноправный Соратник.

– Наставник… Я так ошеломлен, что не знаю, что сказать.

– Не говори, а действуй, Соратник: пока ты отвернулся от подопечного, те уже надоумили его схватить острые ножницы… Впрочем, смотри сам: отныне ты один за него в