Читать книгу - "Физиология брака - Оноре де Бальзак"

Итак, удел Востока — безумные страсти, черные кудри и гаремы, богини любви, роскошь, поэзия и памятники искусства. Удел Запада — свобода женщин, всевластие их белокурых головок, галантность, феи, колдуньи, глубокие потрясения души, нежные волнения меланхолии и любовь до гробовой доски.

Две эти системы, возникшие в противоположных частях земного шара, скрестили оружие во Франции; часть ее территории, «земля ок»[153], хранила верность восточным верованиям, меж тем как другая, «земля ойль»[153], берегла те традиции, что приписывают женщине волшебную власть над миром. На языке «ойль» любовь требует покровов, на языке «ок» любить — значит видеть.

В самый разгар этой схватки во Франции восторжествовало христианство, проповедницами которого сделались женщины[154], а святыней — женщина под именем Матери Божией, занявшая в бретонских, вандейских и арденнских лесах то место, что занимали прежде идолы, обитавшие в дуплах древних друидических дубов.

Религия Христа, являющаяся прежде всего законом нравственным и политическим, наделяла душой все живые существа, провозглашала их равенство перед Богом[155]и укрепляла рыцарские принципы северных племен — впрочем, названные принципы уравновешивались другими: Церковь почитала наследником Христа верховного первосвященника, пребывающего в Риме, она ввела в употребление латинский язык, сделавшийся общим языком всей Европы, наконец, монахи, писцы и законники способствовали повсеместному триумфу кодекса законов, найденного некиим солдатом при разграблении Амальфи[157].

Следственно, два принципа, один из которых оставлял женщину на положении рабыни, а другой возводил ее в звание госпожи[156], продолжали свое противоборство, причем каждый ковал себе новое оружие.

Салический закон[158], это заблуждение, ставшее правом, провозгласил гражданское и политическое рабство женщины, но не отнял у нее власти нравственной, ибо охвативший всю Европу рыцарский дух поддержал нравы в их борьбе против законов.

Таковы причудливые корни нашего национального характера и нашего законодательства; ведь начиная с тех давних эпох, когда философический взгляд на историю еще не пробудился и не утвердился в обществе, Францию столько раз сотрясали общественные катаклизмы, ее столько раз взнуздывали феодализм, крестовые походы, Реформация, борьба королевской власти с аристократией, деспоты и церковники, что женская доля неизменно оставалась во власти прежних противоречий. Кому было дело до женщин, до политического воспитания и супружеских прав в те годы, когда феодалы оспаривали право на престол у королей, когда Реформация грозила отнять его у тех и других, а народ пребывал в небрежении, забытый и священством и империей? По выражению госпожи Неккер[159], женщины играли в периоды всех этих великих потрясений роль пуха, насыпанного в ящики с фарфоровой посудой: никто не придает ему ни малейшего значения, но без него вся посуда тотчас разбилась бы вдребезги.

В ту пору замужние француженки являли собою закрепощенных королев, рабынь, которые разом и наслаждаются волей, и страдают в узилище. Противоречия, вызванные борьбою этих двух принципов, постоянно проявлялись в общественном устройстве, порождая в нем тысячи странностей. Физическая природа женщины оставалась так мало известной, что недуги слабого пола слыли плодами чудес[160], колдовства или злоумышления. Существа, которых закон объявлял неправоспособными и требовал взять в опеку, в обыденной жизни почитались как богини. Подобно императорским вольноотпущенникам, они одним мановением ресниц раздавали престолы, решали исход сражений, дарили или отнимали состояния, устраивали государственные перевороты, вдохновляли на кровавые преступления и на подвиги добродетели, — и при этом не владели ничем, включая право распоряжаться собственной судьбой. Они были разом и счастливы, и несчастны. Черпая силу в своих слабостях и инстинктах, они устремились за пределы той сферы, какую отвели им законы, и выказали себя всемогущими в зле и беспомощными в добре; добродетельные из нужды — в чем мало чести — и порочные без меры, обвиняемые в невежестве, но отлученные от образования, они не умели быть толком ни матерями, ни супругами. Посвящая все время страстям, лелея их в своей груди, они предавались франкскому кокетству, но при этом, подобно древним римлянкам, проводили жизнь в стенах замков, воспитывая будущих воинов. Поскольку в законодательстве уживались разные системы, всякая француженка могла следовать собственной склонности, и Марьон Делорм[161]соседствовали в свете с Корнелиями, добродетели — с пороками. Репутация женщин была столь же смутна, сколь и повелевавшие ими законы: одни смотрели на женщину как на существо, промежуточное между человеком и животным, как на злую тварь, которую надобно по рукам и ногам связывать законами и которую природа создала наряду с прочими забавами лишь для утех противоположного пола; другие видели в ней падшего ангела, источник счастья и любви, единственное создание, заслужившее, чтобы мужчины поклонялись ему и тем утешали в жестоких бедствиях. Если единства не было в политических установлениях, откуда было ему взяться в нравах?