Читать книгу - "Мои женщины - Иван Антонович Ефремов"

сближения девушка высоко вскинула свои сильные ноги и положила их мне на плечи. Это не помешало мне, а даже как-то помогло мне глубоко и крепко взять её. Но всё же это положение как-то отдаляло её от меня, и наше соприкосновение тел было неполным, несмотря на то что Люда сгибалась всё сильнее, сливаясь со мной. И в то же время девушка отдавалась так, как будто хотела отдать всю душу и всё тело через губы и через лоно, как будто каждый поцелуй был последним и ранил её, когда она целовала сама и принимала мои поцелуи. Она вертела задом вокруг меня, как вокруг оси, в молчаливом неистовстве, и только нечастые полустоны-полувсхлипы вырывались у неё, едва она разжимала зубы, чтобы поцеловать меня.

Такого пламенного соединения я ещё не испытывал, только с Кунико в наше недолгое знакомство. Но там пламя страсти было тёмным, иначе я не могу это выразить. Тёмным не потому, что это было слабее или хуже, нет, какое-то другое, более глубоко внутреннее, исходящее из тайных психических сил души, как Антэрос[47] древних греков. Да, вот, именно, как Антэрос — это самое лучшее определение... А у Люды это было алое пламя сильного, напоённого страстью тела, явно искушённого в любви и явно одарённого мощью пола. Это был Эрос греков в его самом подлинном смысле!

Когда я впервые увидел Люду обнажённой, меня поразили её груди — низко и тесно посаженные, очень твёрдые, они были как широкие конусы, наподобие двух вулканов, с неожиданно массивными, торчащими прямо вперёд сосками. Подобные груди я видел у моделей французских художников, например, у Боннара[48], и, много лет спустя, у Милены Демонжо[49], когда мне подарили снимок её нагой. Не знаю почему, груди Люды очень привлекали меня, и я много ласкал и целовал их, по-видимому, и Люде тоже нравилось моё восхищение ими. Правда, позднее, более взрослым, я переменил свои вкусы и стал больше восхищаться «скандинавскими» грудями с их высокой посадкой и менее резкой формой.

Её стройные гладкие ноги были очень крепкими, точно у балерины, а бёдра развиты так сильно, как у цирковой акробатки, какой в сущности она и была в любовных делах после пройденной ею «академии любви», как постоянно говорил её муж.

Я тоже отличался врождённой силой Эроса и, несмотря на молодость, обладал уже крепостью зрелого мужчины. Этим я был обязан Царице Ночи. Зная несколько языков и интересуясь физиологией любви, Царица Ночи доставала разные книги о половой любви и нередко читала их мне, переводя с листа. Но для сложных приёмов любви требовалась акробатическая гибкость и беззаветное неистовство, а Царица Ночи была или слишком ленива, или её вполне удовлетворяла самая обычная любовь — во всяком случае она ни разу не изменила тому, что называется самой естественной (и простой) позой страсти.

Но с ней я узнал тайну кареззы — продлённой страсти, открытой ещё в незапамятные времена индусами. Мужчина может научиться тормозить кульминацию своей страсти, силой воли отдаляя момент эякуляции и таким образом продляя половой акт до полного удовлетворения женщины. После недолгой практики с Царицей Ночи я (обладая вообще врождённой долгой страстью) мог продлять свою страсть до получаса. И ещё я обучился самому надёжному средству предохранять свою подругу от нежелательной беременности, не пользуясь разными отвратительно мешающими и портящими красоту страсти приспособлениями, путём прекращения соединения в момент эякуляции. Разные врачебные книги грозили тяжкими последствиями от такой практики, вплоть до утраты половой силы, но я за всю жизнь не заметил сколько-нибудь вредных последствий. Вероятно, те, кто пострадал от этого, делали что-то не так.

Я отклонился от линии повествования, но мне хочется, чтобы те, кто не имел настоящего опыта или ещё очень молод или несчастен, извлекли пользу из моих воспоминаний. Слишком дико и нелепо мы умалчиваем о важнейших и прекраснейших сторонах нашей жизни, слишком невежественна наша молодёжь в сфере половой любви, слишком пренебрегаем мы эмоциональной стороной жизни. И в результате, после тысячелетнего опыта и тонкого искусства страсти в древние времена и на Востоке, мы, ведущая на Земле раса цивилизованнейших людей, нисколько не выше обыкновенных животных в вопросах страсти. Но человек — не животное, и расплата неминуема!

И ещё один простой «секрет», тоже взятый у индусов, хотя он также хорошо был известен в Элладе и Риме. Страсть так же требует упражнения, как и все другие виды деятельности человека, и чем больше это упражнение, тем больше половая сила и умение давать наслаждение своему партнёру или партнёрше.

Только упражнение возможно при обоюдном согласии и действии обоих любовников, а не просто при поспешном и неумелом акте, каких совершается громадное большинство в нашем отказавшемся от Эроса мире... Но довольно!

С необычной страстностью Люды даже карезза не слишком замедлила меня, и всё же девушка высвободилась вся пылающая, едва дыша. Несколько минут она молча лежала рядом со мной, затем тихо засмеялась и вдруг разрыдалась. Испугавшись, что я её чем-то обидел, я притянул её лицо к моему, спрашивая и утешая, но Люда успокоилась не сразу. Встревоженный, я облокотился на шкуру и смотрел на неё, пока она так же внезапно не обняла меня за шею, приподнявшись и вглядываясь «по-ведьминому» в моё лицо.

— Я так боялась, так боялась... а теперь... — и опять её тонкие руки обвились вокруг моей шеи, — хорошо, о, как хорошо!

— Чего же ты боялась?

— Я совсем не такая, как все... и испорченная, заклеймённая! Встретила тебя, и ты оказался такой... прозрачный, без тёмного двора.

— Почему ты заклеймённая, и что это за двор?

Тёмный двор, задворки, они у многих людей на душе. Снаружи вроде всё чисто, а как пойдёшь в глубину, ох, там темно и плохо. Будто пахнет плохо...

— Ну, допустим, а чем или кем ты заклеймена? Разве ты леди Винтер из Дюма?

— Милый, неужели ты не видишь, что я не могу сейчас ни о чём говорить нехорошем? Когда всё в душе поёт! И ты вот, оказывается, такой же, как я, в любви... ты весь со мной и весь... как надо!

И Люда закончила разговор своим поцелуем, отдающим и берущим всю душу. Я унёс её в свою спальню на одной руке, другой снимая её нехитрую одежду. Нагая, она открылась вся, и её гладкое тело в моих руках казалось живым струящимся упругим огнём. Люда сама просила меня поцеловать самые тайные уголки