Читать книгу - "За зашторенными окнами - Елена Николаевна Ронина"

лежит, вспомнил тоже. Не Екатерининский дворец, это ясно, удобства в конце коридора, но в целом…

– Катерина, – строго напомнил Влад, встав у нее над душой, – я в Первой Градской дежурантом работаю. Не учи ученого!

– Вот, нашла два телефона! Звони.

– Хороший ты все ж парень, Мельникова.

– Попрошу не оскорблять, – сурово заметила женщина и рассмеялась.

– Это ж я любя, – и, уже выходя, добавил: – Тебя, кстати, Ленка твоя искала, просила забежать, как пауза будет.

– Спасибо, сейчас, истории допишу.

28

– Лен, у тебя там пациентка? – Мельникова приоткрыла дверь Лениного кабинета. Она сразу обратила внимание на девушку с измученным лицом на диванчике у входа. – Попозже зайдешь, я у себя.

Кузнецова выскочила из-за стола, как будто испугалась, что Катя сейчас повернется и уйдет. Ох, Ленка, Ленка. Кате не хотелось идти в гинекологию. Понятное дело, ничего здесь не стряслось, просто Ленке худо. И сейчас Катерине в очередной раз придется выслушивать, какая сволочь этот Руслан, а с ним и все мужики, вместе взятые. Женщина превращалась в заезженную пластинку. С другой стороны, куда деваться, кто ж ее еще выслушает? И потом, такое узнать про мужика, которого практически мужем считала…

– Нет, нет, она на УЗИ, ждем, когда мочевой пузырь заполнится. Давай заходи! – Лена закрыла кабинет на ключ, чтобы никто не беспокоил. – Пьет хотя бы?

– Ну да, с бутылкой сидит. – Кате не понравилось это запирание двери на ключ, но что делать: не дай бог в такую ситуацию попасть.

– Вот и пусть посидит! Да ты присаживайся, присаживайся. – Лена отодвинула для Кати стул.

Вечная хохотушка, Ленка за последнее время превратилась в другого человека. Она села на диван напротив подруги.

– Да я просто так, поговорить. Знаешь, тяжело, Кать. Вот ведь жизнь. Этот Руслан, гад, из башки не идет. Понимаешь, музыку в машине слушать не могу: что ни песня – все про любовь. Раньше внимания не обращала, а сейчас прям внутри все раздирает! Теперь у меня в машине исключительно тяжелый металл играет. Мама тут с собой потащила в консерваторию, говорит, тебе развеяться надо. Так как органист первые аккорды взял, у меня из глаз слезы ручьем потекли. Кать, ты помнишь, когда я последний раз плакала?

– Я и первый раз не помню. Ты вроде и плакать не умеешь.

– Оказывается, умею. Но было бы из-за кого! В общем, лекарство нашла одно – стихи. Знаешь, очень успокаивает. Прямо хожу и про себя, как речевки, отстукиваю.

– Кого читаешь, Цветаеву?

– Нет, у Татьяны нашла Александра Блока. Просто лежал сверху.

Катя сразу начала вдохновенно декламировать:

Когда настанет черный день,

Зови, зови успокоенье,

Буди прошедшей скорби тень, —

Она приносит исцеленье

– Вот! Именно! – воскликнула Лена. – Ведь как же здорово. Только все почему-то помнят последнее четверостишье. А на мой взгляд, самое сильное здесь другое:

Не отравляй души своей

Всегда угрюмым отрицаньем.

Видения былых скорбей

Буди, буди – воспоминаньем!

– Гениально? – уверенно спросила Лена, сверкая глазами.

– Не то слово, – кивнула Катя.

– Или вот еще. Тут уже про эту гниду Руслана:

Люблю, сказало сердце, – ум молчит.

Душа позволит мне молиться,

Но, если ум устал или забыт, —

Любовь заставит ошибиться

– Ну и где его доброта, а? Сволочь! Свою бабу мне в пациентки подсунул! Вот ведь как Дементьев говорит, нет, ты только послушай. – Ленка открыла сумку, достала маленький зеленый томик и тут же нашла нужную страницу:

Мне страшно с Тобой встречаться.

Страшнее Тебя не встречать.

Я стал всему удивляться,

На всем уловил печать.

– Прочитай это Руслану, – предложила Катя.

– Да ему не понять. Он же дебил!

– Тогда выкинь из головы.

– Не получается. Выходит, Катька, зависим мы от этих мужиков, зависим. Ну ладно, я про себя могу без остановки рассказывать, анализировать, сопоставлять. Вон стихи разные по строкам разбираю. Давай лучше расскажи про себя. Что там этот покоритель толстых людей, нормальный мужик?

– Про мужика, Ленка, я еще не поняла, но человек вроде хороший. Мне с ним интересно.

– Это в каком смысле? – вскинула вверх брови Ленка.

– В смысле знает всего много.

– Ну, это ясно, все ж ученую степень имеет. Вон доклады по всему миру читает. Только я не про то. Неужели вы про его методику разговариваете?

– Не, он меня сразу предупредил: про работу не говорим. Лена, представляешь, я поймала себя на том, что складнее всего говорю про медицину. Про что-то нейтральное практически разучилась. Ты сейчас мне про стихи хорошо напомнила. Он меня все по выставкам водит. Последний раз Николая Рериха обсуждали.

– А-а, это такой, слегка чокнутый, на горе, что ли, в одиночестве жил? Или на острове, с тетками?

– Да ну тебя, Ленка. Ты все поперепутала. Горы Рерих рисовал, а с тетками на острове – это Гоген. У Рериха – цвет, понимаешь.

– Ты раньше особенно по выставкам не ходила – это ж совсем не твои интересы. Смотри, Катька, не нужно себя ломать.

– Да при чем здесь ломать. Просто мне ходить было не с кем. Вот ты же не пойдешь?

Ленка встрепенулась.

– А знаешь, пойду. Может, это отвлекает? Только мне надо не так, про природу, а что-то жизненное. Может, плакаты какие, чтобы мысль в сторону уводило. – Лена посмотрела на Катю. – Чувствуешь, опять про себя. Я же хотела спросить, как ты. Видишь, соскальзывание мысли уже пошло. А еще, Кать, я всех пациенток стала ненавидеть, представляешь? Приходит она ко мне, я же вижу – счастливая! И я ее прямо убить готова.

– Пройдет.

– Думаешь? – Лена затравленно посмотрела на коллегу.

– Конечно. В музей сходи обязательно. Сейчас на Крымском выставка хорошая – начало века. Нам с Андреем очень понравилось.

– Ну, раз вам с Андреем понравилось, – она сделала ударение на «вам с Андреем», – то не пойду. Мне сейчас нужно, чтобы понравилось одинокой обозленной тетке.

Разговор продолжался в таком духе еще минут пятнадцать. На свой этаж Катерина решила подняться пешком, немного навести порядок в мыслях. Вот дает она советы Лене, Ирине. А что сама? Ей сейчас тоже нужен совет.

Почему человек не может дать совет самому себе? С другими все так ясно и понятно, не зря говорят: «Чужую беду руками разведу». Что, если посмотреть на ситуацию отстраненно: Андрей Смоляков, сорок пять лет. Разведен, имеет взрослую дочь. Так, остановимся здесь. Про дочь говорить не хочет ни под каким соусом: «Давай оставим эту тему. Она для меня больная». Больная. Тема больная или дочь больная?