Читать книгу - "Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс"

все метафоры только из спорта? Забить гол, повести в счете, метнуть, толкнуть, попасть в дом… Как будто секс для тебя – состязание.

– А он и есть состязание. И если хоть на минуту расслабишься, тебя сразу же переведут в низшую лигу. Ржавка, я говорю о Ржавке… – Он скорчил рожу, видимо долженствующую изобразить прилив бурной страсти, и замахал руками, как загримированный под белого негритянский певец. – Но она же тебе нравилась?

– Нравилась? Да если бы не ты, я бы…

– …забил пять голов, попал прямо в десятку, открыл счет, выиграл нокаутом, совершил восемь пробежек до базы и побил бы рекорд по марафону.

– По прыжкам с шестом.

– По метанию копья.

– По толканию ядра. – Он взвесил в ладонях воображаемую женскую грудь необъятных размеров.

– Ага, и по танцам на ушах.

– А почему нет, Крис?

– Если ты что-то можешь, это еще не значит, что ты должен этим заниматься.

– А если ты можешь и хочешь, то следует этим заняться.

– Если ты занимаешься чем-то, потому что тебе следует этим заняться, значит на самом деле ты не очень-то и хочешь.

– Если ты можешь и хочешь, но при этом не делаешь, значит ты чокнутый.

– Я любил Ржавку как человека.

Мы с Ржавкой-Джанет разделись друг перед другом далеко не сразу. Просто нам было негде, хотя – как я потом с жаром себе выговаривал – пылкие и изобретательные влюбленные всегда найдут какие-нибудь влажные заросли, или укромное место, чтобы помиловаться на заднем сиденье папиной машины, или какую-нибудь темную подворотню, где по вечерам нет прохожих, а свет фар проезжающих мимо машин щекочет нервы. Но, как мне кажется, мы с Ржавкой были отнюдь не пылкими, а наша изобретательность была ограничена строгими рамками – чтобы уверить ее и моих родителей, что нам, в сущности, все равно, будем мы наедине или нет. Так нас со спокойной душой оставляли наедине.

Но иногда мы затевали игривые исследования – всегда частичные и стыдливые. Мы приоткрывали друг другу маленькие участки тела – часть груди, полосочку кожи на животе, плечо, бедро. Пару раз мы раздевались полностью и всякий раз потом мучились от стыда, сознавая собственное падение и наслаждаясь своей порочностью. И всякий раз я испытывал странную грусть. Как я теперь понимаю, это было вовсе не разочарование оттого, что мы так и не занялись любовью; это была скорее смутная неудовлетворенность, какая часто сопровождает именно достижения, а не неудачи. Я иногда задавался вопросом: а что более ценно – стремление к цели или ее достижение, победа, оргазм? Может быть, предельное сексуальное удовлетворение – это именно karezza? Я любил повторять в разговорах с Тони – из безопасного убежища своей девственности, – что к финишной ленточке оргазма нас толкает не что иное, как наше дурацкое общество, погрязшее в надуманных играх и поощряющее соревновательный дух во всем.

2

Demandez nuts

И все же тогда я еще не знал, насколько все это важно.

Париж. 1968. Анник. Очаровательное бретонское имя, правда? Кстати, ударение на второй слог – Анни’к. Рифмуется с английским pique, хотя и не подходит по смыслу. Во всяком случае, поначалу не подходило.

Я поехал в Париж, чтобы собрать материалы для диплома, который я затеял писать, чтобы получить стипендию и поехать в Париж. Вполне нормальная ситуация для аспиранта. К тому времени как я собрался ехать, большинство моих друзей уже успели погулять – конструктивно или просто так – почти по всем европейским столицам, предварительно проявив неистовый интерес к предметам, которые можно как следует изучить исключительно в тех местах, где хранятся материалы по теме. Я себе выбрал тему «Влияние английского стиля актерской игры на парижский театр 1789–1850 годов». В названии работы обязательно нужно указывать какую-нибудь значимую дату (1789, 1848, 1914), чтобы все это выглядело солидно и эффектно и льстило всеобщему мнению, что, когда начинаются войны, в мире меняется все. Впрочем, я вскорости обнаружил, что что-то действительно меняется: так, например, после 1789-го английский стиль актерской игры не имел вообще никакого влияния на парижский театр по той простой причине, что ни один английский актер в здравом уме не рискнул бы задержаться в Париже в разгар Революции. Наверное, я мог бы подумать об этом раньше. Но если честно, единственное, что я знал об английских актерах во Франции, когда придумывал свою тему, так это то, что в 1827 году Берлиоз был влюблен в Харриет Смитсон. Разумеется, она оказалась ирландкой; но я тогда был озабочен лишь тем, как выбить денег на шестимесячную поездку в Париж, а люди, которые распоряжались финансами, были, понятное дело, не слишком искушены в истории театра.

– Can-can, frou-frou, vin blanc[47], кружевные трусики, – прокомментировал Тони, когда я сказал ему, что уезжаю в Париж; сам он собирался в Марокко на предмет собственной деанглификации и в последнее время слушал на магнитофоне только какое-то натужное шипение и хрюканье.

– Киф. Гашиш. Лоуренс Аравийский. Финики. – Я не остался в долгу, хотя мне самому показалось, что мой ответ прозвучал не так едко, как мне бы хотелось.

Но все обстояло совсем не так. Я и раньше бывал в Париже, причем не раз, и ехал туда без всяких наивных восторженных ожиданий, которые мне так упорно приписывал Тони. Щенячий восторг от Парижа я пережил еще в ранней юности: книжки «Олимпия-пресс» в мягких зеленых обложках, праздное сидение в кафе на бульварах, мальчики в кожаных плавках на Монпарнасе. Будучи студентом, я познавал Париж исторический, бродил средь великих усопших на Пер-Лашез и ликовал по поводу неожиданных находок: например, катакомбы на Данфер-Рошро, где постреволюционная история так мило и органично сочеталась с твоим собственным мрачным настроением, когда ты ходил по угрюмым склепам среди скелетов, аккуратно рассортированным по костям; время от времени дрожащий свет твоей свечи выхватывал из темноты пирамиды бедренных костей или массивные кубы, сложенные из черепов. К тому времени я уже перестал насмехаться над своими измученными соотечественниками, которые не вылезали из кафе на площади перед Северным вокзалом и объяснялись с официантами на пальцах.

Я снимал квартиру около станции метро «Бютт-Шомон» (гремящей и лязгающей линии 7-бис: Боливар, Бютт-Шомон, Боцарис) у приятеля моего приятеля. Это была светлая и просторная – и чуть-чуть старомодная – студия-спальня со скрипучим паркетом и игровым автоматом в углу, который работал не на жетонах, а на старых монетах достоинством в один франк, – запас в коробке на полке. На кухне был целый ящик домашнего кальвадоса, который мне разрешили брать с тем условием, чтобы за каждую оприходованную бутылку я оставлял пузырь виски. (Я терял на этом обмене в деньгах, но зато приобретал, так сказать, погружение в местный колорит.)

Я разложил