Читать книгу - "«Глоссы» к «Толкованиям сновидений» Артемидора Далдианского - Йоргос Сеферис"

мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах…» (Откровение, 10, 10–11).

Расстояние между двумя этими текстами, которые должны были возникнуть примерно в одно и то же время, представляется непреодолимым: один из них традиция, утвердившаяся вот же примерно семнадцать веков, обогатила густо разросшимся фоном ощущений и ассоциаций, другой, несмотря на то, что он тоже может представлять некую традиционную мудрость, представляется частным делом двух измерений. Будем же справедливы: действительное различие состоит в том, что для Артемидора «все, совершенное в соответствии с законом или без закона, вне сомнения происходит, происходило или будет происходить в какой-то отрезок времени» (243, 19) тогда как в Откровении такого правила для времени не существует.

Сосуществование двух этих текстов подводит меня к следующему выводу:

«Нести на себе кого-нибудь из подземных божеств – Плутона, Кербера или иного из обитателей Аида – для преступника означает нести крест для казни, потому что крест подобен смерти, а приговоренный к кресту должен сам его сперва донести»[1] (185, 3).

На идолопоклонническом фоне предстает лишенной всякой Страстной Пятницы, как в иные времена гильотина, виселица или цикута. При этом, испытывая даже некоторое головокружение, задумываются, сколько значительная часть души человеческой изменилась с тех пор вследствие распятия Назарея (Марк, 16, 6).

Odour of blood when Christ was slain

Made all platonic tolerance vain

And vain all Doric discipline. (Yeats)

И, наконец,

«Ходить по поверхности моря – хороший знак … потому что сон этот обещает полную безопасность… Хорош он и для того, кто ведет тяжбу, потому что он будет вышестоящим лицом над судьей и, естественно, выиграет дело; ведь море сходно с судьей» (210, 19).

Вот что говорили уходящие и приходящие:

«В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю». (Матфей, 14, 26).

Два мира используют те же выражения, но каждый – для противоположного.

«Селена-Луна означает жену и мать сновидца, потому что она считается питательницей[2] (160?, 1). Следующие страницы – образец сновидения с совершенно неожиданным (по крайней мере, для нынешних читателей) исходом. Кому-то приснилось, что он – Эндимион, и в него, согласно древнему мифу, влюбилась Селена. Этот человек стал астрологом и благодаря своему ремеслу приобрел славу и деньги. Потому что, объясняет наш толкователь, астролог больше, чем-либо иной, бодрствует и исследует небо, словно общаясь с луной.

Я намеренно привожу это смешное толкование, поскольку помню, что некоторое ученые прошлого века, хотя и знают, что у Далдиана было и настойчивая устремленность, и сознание требований всякого серьезного исследования, приходят к выводу, что он оставил нам пустой труд. (1–323).

С тех пор у нас произошел головокружительный прогресс, и за предоставленное нам время наши ноги коснулись поверхности луны. Однако

Зашла уж луна (Сапфо)

и бесчисленное множество раз слышанная мной сказка о Каине, который появляется там с корзиной, в которой находятся кости Авеля,

… li segni bui

di questo corpo, che là giuso in terra

fan di Cain favoleggiare altrui?

[Но что, скажите, означают] пятна

На этом теле, вид которых нам

О Каине дает твердить превратно?

(Данте, Рай, 2, 49–51)

все эти и еще столько других «душевных дел» стали бесформенным скоплением разбитых вещей, а мы положили их на грязную поверхность луны, на которую, наконец, ступили сами: «ступать» значить также «красть». Прекрасно, я не возражаю: старье – в мусор. Наше время жестоко, это нужно знать. Согласен: я сентиментам не поддаюсь. Однако прежде следовало бы усвоить хорошенько и следующее:

«Солнце не преступит положенных мер, а не то Эринии, служительницы Правды, разыщут его» (Гераклит).

Для солнца есть меры. То же действительно для земли, для человека, для луны и для вселенной, и неусыпные стражи этих мер всегда бдительны и начеку, и ныне, и завтра, безразлично. Можно называть их как угодно – Эриниями или еще как-то.

Пример Афродиты Всенародной (171, 13) показывает, наряду со всем прочим, что занятие, ремесло спящего, всегда является основополагающим элементом при толковании сновидений. (1–324).

Это для Артемидора правило. Его книга полна примеров. Приведу только один:

«Видеть во сне, что имеешь лоб медный, железный или каменный – к добру мытарям, торговцам и прочим бесстыдникам». (30, 9).

Возникает мысль о блудницах и мытарях в Евангелии (например, от Матфея). В те времена сборщики налогов не пользовались особым уважением.

Это было об Афродите Всенародной, а теперь об Афродите Анадиомене:

«Афродита Встающая из волн (Анадиомена), предвещает для плывущих сильную бурю и крушение… Всегда к добру считается, если она является нагая до пояса, ибо тогда ее груди, источник питания, открыты и на виду». (172, 5)

Это нагая до пояса Афродита вызывает в памяти моей «горгону» из нашей народной традиции, которая бросается к носу корабля и спрашивает капитана, жив ли царь Александр или умер. Этой горгоной, на тело которой наступают моряки, я взял в привычку отмечать как печатью мои книги.

Возможно, в эти дни мне предстоит тесное общение с Артемидором, который фамильярно побудил меня позволить себе столь личное чувство. Признаюсь вместе с тем, что эту фамильярность усилили довольно многие интерпретации нашего снотолкователя, которые через Византию дошли до нас и в которые верят до сих пор.[3] Что происходит в других областях я не исследовал.

5.

Должно быть, я все еще нахожусь под влиянием знака Анадиомены: я отклонился. Множество сновидений нашего снотолкователя побуждают меня сказать вот еще что.

В первое десятилетие нашего века и моей жизни бродячий торговец расхваливал на улице у нашего дома в Смирне «Большой Толкователь Сновидений». Тогда, в довоенные времена Фрейд впервые поднялся на Акрополь (3 сентября 1904). Значительно позже, уже в восьмидесятилетнем возрасте, ему пришлось написать в качестве подарка к семидесятилетию Ромена Ролана глубоко взволнованный анализ эмоций, которые овладели им, когда он смотрел на Крепость (Акрополь) и на аттический пейзаж. Этот человек, бывший настолько близок античности, что писал в юности свой дневник по-древнегречески, ощутил волну целую ощущений – «отчуждения», «превосходства», «вины» и «сыновьего почтения»: он не мог поверить, что, действительно, добрался «туда» – до Афинского Акрополя200.

С тех пор прошло два поколения. Мы повидали многое. Чему мы научились? Не могу сказать: мне все труднее объяснить, что значит слово «учение». Однако Акрополь остался пока что таким, как был, по крайней мере,