Читать книгу - "Конвой - Торстен Юнссон"

— Охренительно, когда лежишь в ванне, — сказал Техас. Потом рассмеялся и посмотрел на помощника. — В следующий раз проводите учения в приличное время. Иначе я спущусь в бар и засяду там.

— You’ll do nothing of the sort, — ответил тот, отказываясь принимать это за шутку.

— Wait till I see you in Texas[56], — сказал Смит и уставился на него своим пушистым взглядом животного.

— Скоро обед, — сказал второй помощник пассажирам. — Здесь наверху больше ничего не предвидится. Хотелось бы верить.

Шлюпочное общество отправилось восвояси, и у лестницы слилось с пассажирами других шлюпок, о которых они совершенно позабыли за время учений, потому что не учитывали никаких вероятностей кроме той, которой страшились, и там команда шлюпки потеряла друг друга из вида. Потом они снова воссоединились, на пути вниз, в салон, а оттуда им предстояло разойтись по своим каютам, а затем отправиться в столовую, где их ждал обильный неторопливый обед.

— Я действительно испугалась, — сказала Кэтрин МакЛоклин, шедшая рядом с Боровским. — А вы?

— И я, — ответил поляк.

— Вот сейчас вы говорите неправду. Я на вас смотрела и вы не выглядели испуганным.

— Я был достаточно взволнован.

Банана Джо шел позади них и заметил:

— У нашего друга из Польши большой опыт. Если эта война продлится долго, малышка МакЛоклин, вы повидаете много чего и обнаружите, что со страхом бывает так же, как со стыдом, — он изнашивается при употреблении.

— Но мой-то весьма прилежно использовался, — ответила девушка. — В начале блица он каждый вечер был наготове и шел в дело, и тем не менее сохранил всю свою свежесть. И не говорите, что это от того, что я женщина, потому что тогда я озверею.

Они остановились в салоне, и Боровский наблюдал за ее уверенной позой: мягко опершись одной рукой на перила у двери и положив вторую на бедро так, чтобы получилась вешалка для спасательного жилета. На ней была короткая расстегнутая кожаная куртка с воротником из коричневой шерсти, окружавшим ее красиво вылепленную головку, как темный чашелистик. Банана отечески ей улыбнулся.

— Женская храбрость всегда представлялась мне несомненной и поразительной, — сказал он. — Я был в Лондоне во время блица и знаю, о чем говорю. Я знаю, что вам пришлось пережить. Но вас было много и вы были вместе, и могли открыто говорить о том, что у вас общего. Наш друг поляк был один. Не так ли?

— Да, нередко, — ответил Боровский.

— Вы заслужили приятное общество, — сказал Банана. Он удовлетворенно улыбнулся этому намеку и, краснолицый и щекастый, исчез в коридоре по левому борту.

Девушка посмотрела ему вслед. Потом она спросила:

— Вы наверняка повидали много такого, о чем могли бы мне рассказать.

— У нас все началось по-настоящему немного раньше, чем у вас, — сказал поляк. — А после того, как с первой частью было покончено, понадобилось время, чтобы собраться и действовать дальше. Сам я поучаствовал скорее случайно. Вообще я для этого не очень подходил, но пару раз мне везло, и у кого-то из товарищей появилось неоправданно большое доверие ко мне. Потом со мной еще много чего произошло.

Девушка посмотрела на него своими ясными карими глазами.

— Это мистер Эзра виноват, — сказал Боровский. — Это он начал, а не я. Мне не кажется, что это хорошо звучит.

— А мне в каком-то смысле кажется, — сказа-ла она. — Спустимся вниз и поедим?

Она повернулась и прошла через салон, и ее черные волосы блестели над большим коричневым шерстяным воротником. Он пошел в свой коридор и оставил одежду в каюте. Потом обошел лестницу наверх в бар. Он не знал, какая каюта — ее, и медленно шел по мягкому ковру коридора. Здесь было тихо, но за одной из зеленых занавесок он уловил движение; номер 12. Он постоял там мгновение и затем услышал ее тихий голос:

— That you Mr. Borowski?[57]

— Да, — сказал он.

Она высунула голову и посмотрела на него.

— Вы забыли спасательный жилет, — сказала она и улыбнулась. — Увидимся в столовой.

3

Техас сидел в одиночестве с четырьмя тарелками. Суповые ложки звякали за столами вокруг него, но сам он сидел и ждал, пока придут его товарищи, чтобы начать.

— Двенадцать уже, — сказал он, когда Боровский подошел к столу.

— Другие наверняка скоро будут. Мы остановились на лестнице и разговорились.

— Понимаю, как не обсудить посадку в шлюпки, — сказал Техас. — Pretty excited all of you, I understand[58].

— Совершенно верно, — ответил Боровский. — Необходимо интересоваться безопасностью перевозок в мировом океане.

— А кто не интересуется, — сказал Техас. — У нас есть Хьюстон. Крупнейший нефтеналивной порт в мире.

— Это больше, чем было у нас, — ответил поляк.

— Техас — один из самых примечательных американских штатов, — глубокомысленно заметил Смит.

— Мне кажется, я об этом слышал.

— Но мистер Боровский! Вы мне не поверили!

Его лишенные контуров темные зрачки сверкнули, и Боровский не знал, как это воспринимать, шутил ли молодой человек или его патриотизм смертельно серьезен. Он сказал:

— Я никогда не знаю, действительно ли вы имеете в виду то, что говорите.

— Мы, техасцы, — сказал Смит с напором — никогда ничего не имеем в виду наполовину. We are all for, or all against. We are all for Texas, all of us[59].

Банана Джо, курсируя между столами, появился во время поедания супа, повесил спасательный жилет на подлокотник и опустился на стул всем весом, со свистом выдавив из сиденья воздух.

— Что тут у нас? — спросил он. — Как видим, грибной суп. Британского все меньше. Не говорите ни слова, мистер Смит. Где вообще этот стюард, вы сидите, а вам ничего не приносят. А где юная леди? Слушай-ка, Джеймс! — крикнул он стюарду, потом испытующе поглядел на поляка, на Смита и снова на поляка. — Вы какие-то хмурые?

— Я пытаюсь понять, — сказал Боровский, — что Смит, собственно, имеет в виду.

— По поводу чего?

— По поводу своего штата, — ответил Боровский.

— А если у вас не выйдет, вы останетесь в неуверенности и раздражении, — ответил Банана Джо. — У мистера Смита больше причин впасть в меланхолию, потому что он толком не понимает, что он хотел сказать о своей провинции. Как американец, он инвалидизирован; американцев, понимающих трагическое, встретишь нечасто, а это ключ к любому пониманию. Понимание трагического появляется, когда хотя бы в некоторых аспектах принимаешь, что человеческая жизнь статична. Американцы не осознают этого. Они не принимают неподвижного. Они никогда еще не сталкивались с неотвратимым возвращением и им никогда не приходилось аккумулировать достаточное количество внутренних конфликтов, так как это может произойти, только