Читать книгу - "Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин"

Маша молчала и растерянно смотрела на Мишу. Миша видел, что у нее дрожат губы и лицо стало цветом как мел. Он растерялся и не знал, что ему делать: говорить? Молчать? Пора уже утешать или просто оставить вещи и уйти?

– А почему же вы не дали телеграмму? Я же ждала, волноваться уже начала… – Фраза прозвучала глупо и повисла в воздухе между ними так и не оконченной. – Простите, мне нужно побыть одной. – Маша попыталась встать, но ноги не слушались, она остановила жестом руки Мишу, который шевельнулся было ей помочь, выдохнула, встала, прошла в ванную комнату, закрыла за собой дверь и включила воду.

«Тоже физику не учила, – подумал Миша, – и думает, что ее не будет слышно».

Он переминался с ноги на ногу и все еще не знал, что ему делать: и уйти было нелепо, и стоять здесь невыносимо. Из комнаты Петровича выглянул Егорка:

– А Слава не приедет?

– Нет, малыш, не приедет.

– Никогда?

– Никогда.

– А вы тот дяденька с его фотографии?

– Да. Не знаю. Наверняка… Смотря какая у вас фотография. Но у нас много, где мы вместе.

– Вы друг его?

– Да.

– Вы с тетей Виленой живете?

– С тетей… А, да – это моя мама.

– У вас столько всего интересного дома.

– Да? Да, наверняка…

– У меня луноход сломался, вы могли бы его починить? Пожалуйста.

– Да… могу посмотреть… давай… да.

Делать хоть что-то было намного легче, проще и понятнее, чем просто стоять и думать, что делать.

Егорка сбегал в комнату и принес луноход.

– А отвертки есть у вас? – спросил Миша, повертев игрушку в руках.

– Отвертки? Дядя Петя, а у тебя есть отвертки?

Петрович вышел из комнаты:

– Там, под ванной.

– Там Маша. Закрылась.

– А что она там делает?

– А мне почем знать?

– Маша! – Петрович постучал в ванную. – Слышишь? Открой, Маша! Мне срочно! Маша! Маша, не дури там, слышишь, дверь открой!

Петрович молотил в дверь кулаками, в ответ ему оттуда только шумела вода.

– Военный, – обернулся Петрович к Мише, – а ну-ка! Давай!

Хлипкую дверь выбили с первого раза: Маша сидела на полу между унитазом и ванной, обхватив голову руками и прижав ее к коленям, на треск двери и протиснувшегося к ней Петровича она не обратила ровно никакого внимания.

– Машка, слышишь, ты не дури тут! – Петрович опустился перед ней на колени и тряс за плечи. – Ты не вздумай, Машка! Давай плачь, плачь, не держи, слышишь меня!

– Петрович, сколько раз я просила не называть меня Машкой?

– Не знаю, Машка, что я, считал, что ли?

– Ну я просила?

– Наверняка просила.

– Ну так и не называй меня так больше! Слышишь! Никогда не называй меня Машкой! – она кричала ему прямо в лицо, схватив его за тельняшку на груди и тряся изо всех сил.

– Ну ладно, так бы сразу и сказала. Мне отвертки нужны, я возьму?

Егорка, услышав, как мама кричит в ванной, вопросительно посмотрел на Мишу, он слышал, что мама повышает голос, но редко. И никогда это не было злостью, просто иногда необходимостью или какими-то другими эмоциями, но не злостью.

– Все нормально, малыш, мама устала просто, но это пройдет, не бойся.

Из ванной вышел Петрович, аккуратно прикрыл за собой дверь и подал Мише ящичек с инструментом.

– А крепкие нынче тельняшки у вас шьют. Думал, душу из меня вытрясет, а тельняшка выдержала. Надо же.

От Петровича по-прежнему разило перегаром, но других признаков опьянения не было: трезв как стекло, подумал бы Миша, если бы не запах. С луноходом возиться долго не пришлось – просто отвалился один проводок, и Миша быстро приладил его на место. Больше поводов оставаться у него не было, за все время он так и не прошел дальше вешалки для одежды, и опять топтаться на пороге казалось ему совсем уж неуместным. Маша из ванной не выходила, Петрович топтался тут же и периодически осторожно, через щелку в двери, заглядывал к ней.

Миша аккуратной стопочкой сложил Славины вещи тут же, в прихожей, на газетку и, не зная, как ему поступить с Машей, принялся прощаться с Егоркой и Петровичем.

– Подожди, как так ты уходишь? – удивился Петрович. – А мы как? А она? – И он мотнул головой в сторону ванной.

– Так а я тут при чем? Что я могу? В смысле, кто я такой?

– Это неважно, ты друг его, как ты можешь их вот так вот запросто бросить? А что им теперь делать-то?

Мишу немного злило это, и отчасти потому, что он понимал: в чем-то этот сильно потрепанный жизнью и алкоголем старик прав. Жизнь друга уберечь он не смог (да и не мог физически, но это не отменяет же того, что не смог) и сам сейчас – что? Сообщил, вещи отдал – и всё, иди гуляй, отпуск же? Порхай, как бабочка, ебись, как конь? Но и что делать в такой ситуации, к которой он явно не был готов (просто не думал о ней с этой точки зрения), Миша плохо себе представлял. Выручил Петрович.

– Ты это. Зайди завтра – дверь вон нам в ванную сломал, а чинить кто будет? Зайди уж, хоть дверь почини.

– Хорошо. Обязательно зайду. Завтра же, давайте где-нибудь после обеда.

– Я дома круглые сутки, так что хоть бы и ближе к полночи.

На этом и расстались. Миша напоследок потрепал волосы Егорки, который выбежал сказать спасибо за починенный луноход.

Домой шлось тяжело, и ничего не радовало: ни погода, ни весенний Ленинград, ни красивые девушки, которые проснулись от зимней спячки и массово гуляли по улицам, проспектам, площадям и скверикам. Просидев в парке дотемна, Миша видел, что вокруг все не так: не так поют птицы, не так шелестят листвой деревья, не так звякают трамваи, не так смеются люди и, смеясь, раздражают. И хочется чего-то, а ничего не хочется. Так и сидеть бы тут до скончания веков и думать, как бы все исправить.

Дома было тихо: мама тоже переживала из-за Славы, теперь еще больше боялась за сына и сочувствовала Маше, даже предлагала поехать вместе с Мишей к ней, но Миша счел это совсем уж ерундовой затеей: не маленький, сказал он маме, справлюсь и сам. Что как-то справится – было понятно, но волновалась Вилена Тимофеевна совсем не за него, а за Машу: хоть уже почти и не болело, но каково это, потерять мужа, она помнила хорошо. А каково это – потерять любимого человека в тот момент, когда чувства только зародились и особо остры, особо глубоки и бескомпромиссны,