Читать книгу - "Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий"

вещественные доказательства: носовой платок с пятнами крови, расписку на три тысячи рублей, выданную им отчиму.　

Судебно-медицинская экспертиза в своем заключении подтвердила групповое сходство крови, обнаруженной на платке, с кровью Гарбузова.　

Потом был допрошен Лозун. Сначала он все отрицал, но на пятый день заключения сознался.　

«Самому не верится, что мог такое сделать. Но раз сделал, то нет мне оправдания, — писал он на имя прокурора. — И потому прошу судить меня закрытым судом и без опубликования в печати. А в наказание прошу дать расстрел, так как нет мне места среди людей».　

«Последнее время я работал на тридцать второй шахте в Караганде, а вообще я побывал в Кузбассе и в других местах, — давал показания Лозун следователю. — Образование у меня среднее техническое, но применить его по-настоящему не мог: в руководство не выбился, а рядовым не очень хотелось. Думал, в Караганде задержусь, должность мне дали подходящую — помощника начальника участка. Но хватило меня на полгода. Не ужился с начальством. В общем, бросил я работу и шестого февраля выехал домой поездом Караганда — Москва. В хутор Соленый пришел поздно вечером, часов в одиннадцать. Родители еще не спали: в кухне горел свет.　

Мать обрадовалась, поставила на стол борщ, картофель с мясом, пол-литра водки. Отчим косо смотрел на меня — мой приезд сулил ему расход. Я был голоден и быстро захмелел, а тут отчим стал требовать долг — три тысячи рублей, которые он мне раньше одолжил. Я сказал, что денег нет, тогда отчим стал меня выгонять из дому. Мать вступилась. Они стали ссориться. Отчим кричал, что она воспитала непутевого сына, пьяницу и бездельника. В ответ мать вспылила, обозвала отчима скрягой и ничтожеством. И тут отчим наотмашь ударил ее молотком. Удар пришелся по виску. Я бросился к матери, но она не подавала признаков жизни. В каком-то злобном порыве я схватил молоток и кинулся к отчиму… Опомнился — вижу, везде кровь…　

Под утро я добрался до какой-то станции, сел на первый проходящий поезд и днем был уже в Харькове. Я не мог сидеть на месте, взял такси и уехал в аэропорт. Здесь купил билет на самолет. В пути спал. Проснулся в Пензе. Там долго ждали, чтоб вылететь дальше, но была сильная пурга и все аэродромы не принимали. Я решил, что надо вернуться в Донбасс, сел на автобус и поехал на вокзал.　

Там провел пьяную ночь, а на следующий день, 16 февраля дал телеграмму в хутор Соленый, что еду на похороны, и взял билет до Харькова (я был уверен, что в Караганду сообщат о случившемся).　

В поезде почувствовал себя совсем разбитым: резко дергало левый глаз, голова болела так сильно, что мне казалось — я схожу с ума…»　

На первый взгляд, все было правильно: преступник сознался, и ему следователь предъявил обвинение в убийстве Василия Гарбузова при смягчающих обстоятельствах — в состоянии сильного душевного волнения. Признания Лозуна были приняты за истину, проливающую свет на трагедию в хуторе Соленом. Но я почему-то не совсем верил этим показаниям. Что-то смущало меня… Допустим, Лозун рассказывал обо всем правдиво. Тогда как объяснить, что следы пальцев на стакане и бутылке из-под водки оказались стертыми? Кто это сделал и зачем? Непонятно было и другое: почему Лозун хранил у себя носовой платок　в пятнах крови? Он, правда, по этому поводу говорил, что не знает, как попал в чемодан платок, и пытался отрицать, что такой предмет мог сохраниться. «В моем положении было не до платков». Но о наследстве он хорошо помнил, настойчиво добиваясь получения всего имущества, оставшегося после смерти родителей. Что толкало его на это? Жадность. Возможно. А раньше за ним замечалось что-нибудь подобное? И вообще: кто такой Лозун? Почему он дошел до преступления?　

Свои сомнения я подробно изложил на подготовительном заседании.　

— Дело совершенно ясное, — безаппеляционно заявил Кретов.　

— Ясное, если верить только обвиняемому…　

— А почему бы ему и не верить? — недоуменно приподнял плечи Кретов. — Если Лозун захотел бы уйти от ответственности, ему не трудно было это сделать. Он мог сказать, что Илья Гарбузов после убийства матери набросился на него. И тогда — у Лозуна защита от нападения, необходимая оборона. Но он дал другие показания, которые обличают его в умышленном убийстве. Почему он так поступил? Потому, что преступление мучило и угнетало его, и он решил рассказать правду. И перед этой правдой бледнеют все ваши сомнения, товарищ Осокин…　

Я молчал. Доводы Кретова нельзя было опровергнуть, как и показания Лозуна…　

— А по-моему, Лозун врет, — сказал народный заседатель, хлопнув загоревшей рукой по делу.　

— Почему вы так думаете? — с интересом спросил Кретов.　

— Я работал в одном забое с Василием Гарбузовым и никогда не поверю, чтобы он мог поднять руку на свою жену.　

— Это уже психологический момент, — улыбнулся Кретов. — Тут вы, товарищ народный заседатель, выступаете не как судья, а как знакомый.　

Прокурор кругом был прав.　

— Признания Лозуна дают нам ту абсолютную истину, которую трудно поколебать, — сказал в заключение Кретов, поднимаясь, чтобы оставить нас одних.　

«А если Лозун откажется от показаний? — подумал я. — Что тогда останется от истины?» Но я тут же отмахнулся от очередных сомнений: не для того Лозун признавался, чтобы потом отказываться…　

* * *

Время было позднее, первый час ночи, и общежитие спало. Только в моей комнате горел свет. «Неужели утром забыл погасить?» — подумал я, поднимаясь на крыльцо. Стараясь не шуметь, я тихо прошел по коридору и толкнул дверь. К моему удивлению, дверь свободно открылась. За столом, склонившись над книгой, сидела жена.　

— Полина! — радостно воскликнул я с порога.　

Полина подняла голову, отодвинула книгу в сторону и, хмуро посмотрев мимо меня, ничего не ответила.　

— Что случилось? — спросил я.　

Она молчала, лицо ее было бледно, а глаза казались больше и темней, чем обычно. «Видно, дают знать о себе экзамены, — думал я. — И прическа у нее другая — под мальчика».　

— Поленька, скажи, что случилось?　

Я ждал, что Полина вдруг рассмеется и протянет ко мне нежные теплые руки.　

— Хватит! — вдруг крикнула Полина.　

Раньше она никогда не кричала на меня. Значит, в самом деле положение серьезное.　

— Полина, ты нервничаешь, кричишь, — начал я примирительно. — А вот почему приехала, еще не сказала…　

— Можно было и не приезжать, письмом проще…　

— Поленька, дорогая, о чем ты говоришь? — удивился я, пытаясь взять ее за руки, но она быстро спрятала их за спину.　

— Я хотела написать, что между нами все кончено. Но почему-то не могла, не было