Читать книгу - "Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова"

для них, я до сих пор не знаю, но то, что мне приходилось испытывать стрессовое состояние в три раза реже, чем другим учителям – непреложный факт.

Научить человека английскому языку по школьной программе принципиально невозможно. В первый месяц самостоятельной практики я это постигла и сразу же запретила себе предпринимать попытки добиться того, чего никто еще не добился. До учеников я упорно пыталась донести только два постулата, чтобы облегчить их будущим репетиторам, если таковые потребуются, индивидуальные занятия перед вступительными экзаменами.

«Английский язык ни капли не похож на русский, – внушала я. – Это абсолютно другой язык, и подчиняется он другим правилам. Поэтому, если вы станете переводить что-либо дословно, то получится полная бессмыслица». Второй постулат заключался в том, что «ключ к английскому языку – это вспомогательный глагол. Игнорируя его, вы никогда не сдадите ни одного экзамена».

Но не было на свете силы, заставившей бы их употреблять короткое «is» перед глаголом четвертой формы, а когда дело со скрипом доходило до совершенного вида, то они из поколения в поколение забывали, что вспомогательный глагол have нельзя переводить емким русским словечком «иметь» – и в результате все поголовно «вчера к восьми уже «имели» свое домашнее задание…». Но чаще они вообще без этого слова легко обходились, и тогда, словно включив магнитофон, я намеренно нудным голосом вопрошала противоположную стенку:

– Что указывает на перфект? – за что и получила пожизненное прозвище, про которое никто никогда не догадался, что применительно к женщине оно означает «Совершенная».

– Перфект идет! – слышала я на подходе к классу и усмехалась про себя.

Особенно забавляли меня контрольные по грамматике, и одно время я даже увлеклась изучением процесса списывания друг с друга и со шпаргалок. Глубинные тайны психологии выплывали на поверхность, когда я наблюдала, например, благополучного ученика с как надо вставленными мозгами. Вот он все уже написал, и написал правильно, насколько я его знаю. Но это – будущая тряпка и подкаблучник, потому что не доверяет сам себе. Он воровато смотрит в тетрадь малоуспевающего соседа, видит, что тот пишет нечто прямо противоположное, делая это очень уверенно. И что же? Зыркнув на меня, «хорошист» быстро вырывает лист, где могла бы завтра красоваться моя тяжеловесная «четверка», и лихорадочно переписывает до звонка откровенную галиматью соседа… Не позавидуешь такому человеку в жизни!

А вот девочка с хорошим открытым лицом и непреувеличенно честным взглядом. Она списала на линейку грамматические схемы и теперь спокойно подставляет в них данные мной глаголы. После урока я скажу ей: «Ты списывала». Последует смелый и откровенный взгляд, бестрепетно скрестится с моим испытующим, и прозвучит потрясенное «Я?!». Такой тон практически невозможно подделать и, если б я своими глазами не видела… Словом, растет артистическая сволочь, о которую многие несчастные разобьют голову. Конечно, я могла бы на следующей контрольной подойти, разоблачить, пристыдить – но тогда пришлось бы кампании ради произвести в классе «внезапный сыч» – а на что мне столбик двоек в журнале?

К девятому классу достигаю с небезнадежными взаимопонимания: «Тройки поставлю всем, пакостить не буду. Но имейте в виду, что язык сдают во всех вузах. Поэтому рекомендую иногда послушать – может, что и всплывет на экзамене». Безнадежные, б основном, после этого вместо моих уроков отдыхают в «клубе "Дымок"» – так называется уютная подворотня рядом со школой, а остальные, по крайней мере, не выматывают мне нервы…

От классного руководства мне всегда удавалось успешно отбояриться – так что лет через пять и приставать с этим перестали; во внутриколлективные разборки между директорским кланом и оппозицией вмешиваться я попросту брезговала. Установила более-менее сносные отношения с парой похожих на меня отшельников, чтобы на большой перемене не являться совсем уж одиозной фигурой, завтракая в одиночестве – и ежедневная каторга понемногу перестала казаться таковой.

Жили мы с Ленусиком и ее гражданскими мужьями до того дня, когда однажды Ленусик умерла. Она так никогда и не вышла замуж по-настоящему – об этом я позаботилась – а весело меняла любовников сначала на стороне, а четыре года после смерти Мамусика – прямо в нашей квартире. Они (любовники) у Ленусика не держались, хотя ловились легко, покупаясь на ласковость и щебетание. Когда же период любования на хохотушку-тараторку проходил, мужчина неизбежно пытался разглядеть человека – и терялся. Создавалось впечатление, что вся Ленусик состоит из кудряшек, лапусиков и котиков, из мило захлебывающихся, словно догоняющих друг друга словечек, утреннего варенья со сладкими булочками и перекочевавшего из детства какао на сливках – и все это лавиной обрушивалось на голову очередного кандидата в мужья. При том Ленусик неизменно умудрялась раздобывать себе интеллигентов, каждый раз поясняя мне свой выбор парадоксальным: «Ах, если б ты знала, до чего я ненавижу посредственность!». А сама после совместного с кем-нибудь посещения театра на самую скромную попытку обсудить игру, допустим, ведущей актрисы, могла отреагировать: «Ах, для чего ей сделали такую вульгарную прическу! И ты заметил, сколько на ней грима?! Стукни по затылку – и посыплется!».

Точно так же после года совместных потуг на создание семьи собрался ретироваться и последний жених – но одно обстоятельство за час круто переменило его намерения. Этим обстоятельством оказался разговор с врачом поликлиники в кабинете, из которого только что выпрыгнула надутая Ленусик и обидчиво рассказала: «Эти врачи совсем ничего не понимают, только говорят глупости и гадости, гадости, гадости!». Жених заглянул в кабинет, быстро представился мужем и поинтересовался «гадостями». Ответ вдохновил его на немедленные действия: по словам врача, выходило, что результаты всяческих анализов настолько плачевны, что даже дилетанту ясно: необходимо срочно – речь идет о днях – ложиться в онкоклинику на операцию, если таковая еще возможна.

Гипотетический мой зять развернул передо мной всю эту перспективу и сообщил, что намерен немедленно сделать моей сестре предложение, с целью утешить ее в мучительной болезни. Умилившись его неожиданным человеколюбием, я, дура непробиваемая, даже пролила ночью душещипательную слезу в свою стародевичью подушку. А утром, когда я уже начала задремывать, меня подбросило: где-то на задворках памяти всплыли два слова: «Гражданский кодекс». Я моментально села и стала соображать: если Ленусик умрет – а она уже приступила к умиранию – то неутешный вдовец останется наследником первой степени, в то время как сестра – лишь второй. И совершенно неизвестно, удастся ли мне оттягать от него по суду хоть малую часть прежнего родительского изобилия… В качестве маленького самооправдания сообщаю: в те минуты, в утренних сумерках обдумывая беспроигрышную