Читать книгу - "Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа"

К тому же ее все время, точно холод, от которого коченела спина, мучила настойчивая, неотвязная мысль: брать или не брать деньги?

Так лежала она в темноте, в глубокой тишине теперь уже спустившегося вечера. Наконец она задремала. Проснувшись, она никак не могла понять, сколько времени она проспала. Она увидела, что офицер уже встал, оделся и застегивает мундир. Лампа освещала комнату, в которой царил беспорядок, обычный при такого рода свиданиях.

— Я подожду тебя там, — сказал офицер, кивнув на дверь, и вышел.

Когда он ушел, она некоторое время лежала не двигаясь на смятой постели. Потом вдруг испугалась, что офицер улизнул, не заплатив. Такое с ней уже случалось; одно то, что он ушел столь поспешно, было подозрительно. Ей стало противно своего страха, и все еще лежа в постели она почти надеялась, что офицер в самом деле удрал: тогда бы он по крайней мере оказался перед нею в долгу — и не только потому, что не заплатил. Тем не менее она встала и быстро натянула платье, не в силах отделаться от обступивших ее, словно ароматы продажной любви, гнусных опасений.

Она подошла к зеркалу причесаться и увидела в нем свои широко раскрытые, словно в ярости, глаза — алчные, злые, подозрительные. Всматриваясь в эти бесстыдные глаза, она обнаружила на тумбочке подзеркальника пачку денег, сложенных вчетверо. Наморщив лоб, она пересчитала их с чувством горького любопытства. Денег оказалось гораздо больше, чем она ожидала. Тогда она испугалась, что офицер действительно ушел и быстро вышла из комнаты.

Она нашла его в гостиной, сидящим на диване. Он зажег лампу, налил себе в бокал виски и закурил. Увидев ее, он встал.

Она подошла к нему запыхавшись, сказала:

— Это хорошо, что ты решил выпить… Налей немного и мне.

Офицер взял бутылку и наполнил ее бокал. Она села и жадно выпила. Теперь ей было страшно, что офицер уйдет, так же как раньше она боялась, что он ее поцелует. Ее охватила мучительная тоска, чувство унизительного и безысходного одиночества. Ей хотелось, чтобы он остался. Они бы вместе выпили, напились бы. Она понимала: ей хочется выпить потому, что напившись она сможет сказать офицеру многое такое, до чего ему, вероятно, нет дела, но что рано или поздно ей придется кому-нибудь высказать.

Она налила себе второй бокал и хотела налить ему. Но он отказался, помахав рукой.

— Больше не хочешь? — спросила она испуганно.

— Нет, спасибо.

— Идея! — воскликнула она, взглянув на него, и в глазах ее вспыхнула вдруг надежда. — Почему бы тебе не остаться у меня поужинать… Я сама приготовлю… Приготовлю тебе спагетти… Ты любишь спагетти?

— Люблю, — ответил он и с сожалением добавил: — Но мне надо скоро идти.

— Нет… не уходи… Оставайся ужинать, а потом переночуешь у меня.

Она приободрилась, увидев, как он, словно оправдываясь, качает головой, точно она упрекнула его в чем-то таком, в чем он совсем не виноват.

— Мне хотелось бы остаться, — сказал он просто. — Всякий бы на моем месте захотел остаться… Но не могу.

Сказав это, он встал. Ее охватила паника, и, бросившись к нему, она взяла его руку и поднесла к губам.

— Не уходи, — попросила она. И уже не отдавая себе отчета в том, что говорит, добавила: — Я чувствую, что полюблю тебя, если ты останешься.

— Я должен уйти. Ничего не поделаешь — служба, — объяснил он. Потом сказал, отнюдь не желая ее уколоть: — Завтра ты будешь с кем-нибудь другим и не вспомнишь обо мне.

Она не решилась возразить и, огорченная, пошла следом за ним, поправляя волосы и кусая губы. Офицер надел шинель, достал из кармана фонарик и вышел на крыльцо. Яркий круг фонаря прорезал темноту сада и осветил заляпанный грязью борт машины.

Они спустились с крыльца.

— Ну, а теперь до свидания, — сказал офицер, протягивая ей руку.

— До свидания, — ответила она, пожимая его руку. И добавила: — Садись в машину, я сама открою ворота.

Офицер сел в машину и включил мотор. Подбежав к воротам, она с трудом распахнула их. Машина двинулась мимо нее и выехала на улицу. Ей вдруг припомнилось, как сегодня днем, открыв ворота, она прошла в курятник и как потом они вместе с офицером смотрели на кур. Какой надутой и исполненной собственного достоинства казалась курица до того, как на нее вскочил петух. Такой же надутой и исполненной собственного достоинства была она и потом. Как для нее все это просто кончилось: встряхнулась и пошла себе как ни в чем не бывало.

Она вздрогнула, услышав шум мотора уезжающей в ночь машины. Потом заперла ворота и направилась к двери. «Встряхнулась и пошла себе как ни в чем не бывало», — подумала она, входя в дом.

― КРОКОДИЛ ―

(рассказ, перевод Р. Хлодовский)

Около пяти часов вечера синьора Карапузо надела шляпку и отправилась с визитом к синьоре Верзили.

Синьора Верзили, супруга директора банка, занимала большую квартиру в бельэтаже несколько обветшавшего, по аристократического палаццо, расположенного в квартале некогда фешенебельном, а ныне пришедшем в полный упадок. Для синьоры Карапузо, муж которой был подчиненным синьора Верзили, визит этот представлял исключительную важность. Во-первых, живя в нескольких хоть и новых, но жалких комнатенках одного из многоэтажных зданий на окраине города, она по своему общественному положению стояла значительно ниже синьоры Верзили. Во-вторых, синьора Верзили впервые после почти что годового знакомства, соизволила пригласить ее к себе в гости.

Синьора Карапузо удивительно походила на суетливую курицу, которая, готовясь снести яйцо, долго и старательно, с загадочным видом разгребает землю. Была она маленькой, широкобедрой, с крупными чертами смуглого лица, близко посаженными глазами и остреньким носом. Синьора Верзили, напротив, была величественной, высокой и дебелой дамой, надменной, манерной, жеманной, надутой, чванливой и чрезвычайно важной. У синьоры Карапузо имелось пятеро маленьких детей, и ни о чем другом говорить она не могла. У синьоры Верзили детей вовсе не было, зато она посещала театральные спектакли, покровительствовала музыкантам и декламировала стихи. Синьора Карапузо почти всегда одевалась в черное, носила большие туфли, напоминающие крестьянские сабо, и нелепые зеленые шляпки, украшенные бисером и вуалетками. И напротив, о синьоре Верзили можно было сказать, что она не снимает вечернего платья, либо лиловатых, либо темно-зеленых тонов. Не удивительно, что при столь больших различиях между обеими дамами синьоре Карапузо, совсем недавно приехавшей из провинции, синьора Верзили представлялась совершенством, живым воплощением столичного изящества, а ее салон —