Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Ну… характер-то его мне знаком. Еще по фронту. Вместе под Веной были. В старших сержантах ходил, когда Золотую Звезду получил. Молодой, красивый! Характер у него правильный! А Базь? Все со своим прибором возится?

— Уже полтора месяца бьется.

— И результат?

— Базь — оптимист. И я — тоже. Если верна идея, то всегда придет и техническое решение.

— Прелестно!.. Я оптимистов люблю.

Они поднялись на небольшой продолговатый холм. Отсюда, как с вершины перевала, открылась пологая буро-зеленая долина, подернутая чуть заметным пыльным туманом и вразброс засаженная молоденькими деревцами. Были хорошо видны круглые окопы пусковых установок, подъездные аппарели, укрытия для расчетов, дорожки, траншеи, коробки спецмашин, неподвижные антенны станции разведки и целеуказаний и станции наведения и кое-где — одинокие фигурки солдат в широкополых, выжженных солнцем панамах.

— Похоже — перерыв? — снова вытирая платком лицо и присматриваясь, спросил Никанорычев.

Замполит взглянул на часы:

— По времени уже положено.

Тень от чахлых скрюченных кустиков, росших возле укрытия, была полуденно-короткой, но почти весь взвод все-таки сумел в ней спрятаться — условно, как хмуро сострил Митроша Волокитин. Кроме Молчанова. Старший сержант Молчанов, заместитель командира взвода и командир первого расчета, уступил свое место Максиму Белобородько: по его наблюдениям, этот красивый, худенький, хоть и жилистый, сибиряк с украинской фамилией переносил здешнюю «африканскую» жару хуже других.

Надвинув на глаза панаму, Молчанов лежал на горячей земле, под солнцем, только голова в чьей-то тени, и слушал, как вокруг в сухой, ломкой траве стрекочут кузнечики. Не хотелось даже курить. Облизнул сухие, спекшиеся губы, языком ощутил на верхней трещинку, почувствовал соленый вкус крови. Руки, открытые до локтя (гимнастерки у всех «южные», с короткими рукавами) — сухо и зло жгло высокое солнце.

Солдаты молчали. Слышалось только их усталое дыхание, изредка кто-нибудь, словно нехотя, шевелился, возил тяжелыми ботинками по иссохшей, твердой как камень земле.

— Голову на отрез даю: сегодня не меньше пятидесяти. Как в пустыне Сахаре…

Это пробурчал Миша Девяткин. Молчанов представил себе его лицо — распаренное, курносое, в рыжих, не сходящих ни зимой, ни летом веснушках, светло-коричневые, хитрые, как у кота, редкого оттенка глаза.

Девяткину вяло ответил долговязый, внешне меланхоличный Волокитин, признанный батарейный остряк:

— В центре атомного взрыва небось пожарче.

Шутка на этот раз была не очень удачной, и никто не засмеялся. Лишь Сережа Никурадзе, не поворачивая головы, хрипло спросил:

— А ты там был, Митроша?

— Не был и не горю желанием.

— Могу тебя успокоить: шансы побывать имеются у всех.

А это уже Щеглов, Геночка Щеглов со своей философией. Молчанов услышал, как он сплюнул — презрительно и лихо, сквозь зубы, «стильно».

Странный парень Щеглов: по службе к нему придраться трудно, нарушений дисциплины вроде нет, комсомолец (пришел в батарею комсомольцем, прошлой осенью), среднее образование. Но иногда слишком мрачно смотрит на вещи, а порой кажется, что он вообще ни во что не верит и ничего хорошего впереди, позади и вокруг себя не видит.

Командир расчета посмотрел на Щеглова. Солдат как солдат. Тоже распаренный, мокрый от пота, усталый. Особые приметы: панама на распорках изнутри (чтоб не мялась), мечтательно-отсутствующий взгляд, прищуренные глаза и аккуратно подбритые косые височки. Чувствует, что на лицо удался, и следит за собой.

— Ты дурак, Геночка, — устало, но ласково сказал Белобородько. — И вдобавок трепло, каких поискать.

Щеглов не обиделся, ответил небрежно:

— Это не имеет значения, дорогуша. Перед атомной бомбой все равны — и дураки и умные. Как в бане. Конечно, в гражданской бане. А не в военной. В военной бане тоже субординацию соблюдать надо. А то ведь нарвешься на кого-нибудь вроде нашего старшины…

— Кончай, Геночка, трепаться! — оборвал его Ашот Ованесян. — Надоело! Понимаешь?

— А я и не навязываюсь. Я высказываю свои мысли вслух. Ваше дело — слушать или не слушать. А ты, дорогуша, — Щеглов повернулся к Белобородько, — что-то вообще стал ко мне часто придираться. Не советую. Могу укусить.

— Ничего, — усмехнулся тот. — Здесь скорпионы водятся — и то я их не очень боюсь.

Кто-то горячей рукой легонько дотронулся до плеча Молчанова. Сережа Никурадзе. Протянул фляжку в сером парусиновом чехле:

— Хотите?

— Можно.

Не поправляя сползшей почти на самый нос панамы, Молчанов приподнялся, взболтнул фляжку. Воды — на самом донышке. Представил себе: теплая, безвкусная, даже какая-то густая. Но все равно — сейчас один глоточек… Покосился на сидящего рядом Белобородько: скисает парень. Протянул фляжку ему:

— Попей, Максим.

— А?

— Глотни, говорю, малость.

— Не советую пить, товарищ старший сержант, — вмещался Ованесян. — Возьми вот, — он протянул Белобородько белый, с синью, кусочек пиленого сахара. — Это лучше.

Тот взял сахар, сунул в рот, опять привалился к тонкому стволу тополька.

«Действительно, как в пустыне Сахаре, — вспомнил Молчанов. — Сейчас бы искупаться… Окунуться хоть разочек».

Ему вдруг почудился тихий плеск воды у травянистого берега. Там, на Волге, неподалеку от Чебоксар… Дом на взгорье, сад и тропка прямо к реке.

«Ничего, теперь уже скоро. Еще каких-нибудь три месяца — и домой. Вот только с ребятами неохота расставаться. Хотя кто из старичков останется-то? Девяткин, Белобородько да Щеглов…»

Неожиданно за кустиками послышался шум быстрых, легких шагов.

— Лейтенант, — прошептал Сережа Никурадзе.

— Вижу. — Старший сержант резко поднялся: — Смир-р-рно!

Это был действительно лейтенант Бойченко, «наш Петя», как иногда называли его между собой солдаты. Маленький, щуплый, синеглазый, с колючей щетинкой недавно отпущенных, рыжеватых усов над верхней губой. Командир взвода и секретарь комсомольского бюро дивизиона.

— Отставить, — улыбнулся Бойченко. — Продолжайте отдых.

Он хотел было сказать просто «Отдыхайте», но потом решил, что «Продолжайте отдых» будет лучше, по-командирски.

— Я доволен вашим расчетом. Норматив сократили на сорок пять секунд. Это очень хорошо! — Бойченко достал из кармана длинную прямую трубку,