Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Катя понимала, почему тогда, в то далекое и такое странное лето 1993 года Саша ушел от нее. Ушел, любя. Сначала, пока боль была невыносимой и было невозможно даже дышать, она ненавидела Королькова, хотя понимала она и то, что ненавидеть его не может — слишком любила, чтобы ненавидеть. Вспоминала и вспоминала, но никак не могла найти хоть одну зацепку, чтобы начать ненавидеть его по-настоящему — разлюбив. Не было в их общении ничего, за что можно было бы возненавидеть его — самого лучшего в мире человека, единственного мужчину, которого она любила.

И все эти годы Катя находила в себе силы надеяться. Надеяться на то, что жизнь сделает так, что они с Сашей снова будут вместе, теперь уже навсегда. Жила этой надеждой, каждый день узнавая его в своей Агате, черпая силы в ее черных, как у отца, глазах. Девочка росла очень похожей на Катю, просто копия, говорили вокруг, вот только глазки какие необычные!

— В кого у вашей дочери такие черные глаза, Екатерина Николаевна? — спросила как-то заявительница, к которой Катя вышла вместе с Агатой, чтобы забрать недостающий в деле документ. Дочка часто торчала с Катей на работе, пока была маленькой, — оставить ребенка особо было не с кем. Хоть и жили они с Ирой и ее уже подросшими детьми практически одной семьей, Катя была человеком тактичным, и старалась не злоупотреблять добротой соседей: они и так очень помогали ей. Всегда. Поэтому нередко, забрав Агату из школы, Катя возвращалась на работу вместе с ней.

Катя засмеялась в ответ:

— Да вот, сами не знаем! Наверно, в моего покойного отца… У него были очень темные глаза.

«Очень удобно, — про себя подумала она. — Отца уже нет в живых, и никто не проверит, темные ли у него глаза… Девчонкам я тоже выдала эту версию, и они согласились: да, у дяди Коли были темные глаза! А то ведь те люди, кто знает Королькова, и догадаться могут, потому что таких черных глаз нет ни у кого на свете!»

Душа ее разрывалась от горя, и ей казалось, что все, жизнь кончилась, а надежда — та самая, маленькая и теплая, словно котенок, свернувшийся калачиком где-то в груди, — умерла. Однако позволить себе роскошь плюнуть на работу и, скрючившись на диване, рыдать несколько дней, пока не выплачется хотя бы кусочек боли, что наполняла ее всю, Катя не могла. «У меня Агата, — думала она, — ее еще вырастить надо. Кормить, одежку покупать, за школу платить, за кружки разные, в театр хоть пару раз в году водить…»

И даже сегодня, когда она узнала, что Саша не оперировал в тот день, следовательно, удрал из школы из-за нее, Катя вынуждена была остаться вечером на работе — накопились дела. Троих коллег не было в строю: у двух молодых мам приболели дети, а Вадик Стоянов ушел в отпуск, и это сказалось на работе отдела — оставшиеся не успевали разгребать нахлынувший поток дел.

Она забрала Агату из «продленки» (воспитатель, которая присматривала за детьми, скривилась: «Почему опять последние забираете, Екатерина Николаевна? Некогда ребенком заняться?») и снова вернулась на работу.

В кабинете, кроме нее, сидел Юра Чернов — тоже подбирал «хвосты».

Катя молча открыла очередную папку: дело, похоже, было не самое простое, документы внушительной стопкой выпирали из-под завязанных бантиком веревочек. «Так и есть, — уныло подумала она. — Похоже, право — сделка — право», — и начала привычно раскладывать бумаги по порядку.

Агата сидела за столом Любы Бондаренко и делала уроки.

— Много тебе еще, доча? — спросила Катя. — По математике решила задачу?

Девочка подняла голову от тетради:

— Решила! Можно я отдохну, а, мам?

— А что тебе еще осталось? — строго спросила Катя.

— На завтра я все сделала, — серьезно ответила Агата. — На послезавтра осталось только рисование. Там надо осень нарисовать, а я уже дома нарисовала, я потом тебе покажу! Я у тети Иры когда была, нарисовала! Там немного дораскрашивать осталось только. Можно, я к дяде Мише пойду?

Миша — охранник, который работал с самого основания их конторы, был полноправным членом коллектива, несмотря на то, что числился во вневедомственной охране. Пройдя с Катей и ее коллегами весь период становления их службы и будучи человеком неравнодушным и добросердечным, Миша был в курсе всех их дел и проблем — как рабочих, так и семейных. В первые месяцы он по окончании рабочего дня выводил девчонок через черный ход и даже через подвал, а оттуда — в подъезд соседней организации, чтобы их не растерзала толпа заявителей, стоящих в очереди на сдачу документов по трое суток. На приеме случалось всякое, и Миша всегда был рядом. Однако был он настолько совестливым и незлобивым парнем, что ни разу за все время не применил силу в моменты скандалов, склок и драк, учиняемых заявителями. Обычно Мишаня унылым столбом стоял рядом с дерущимися и монотонно повторял: «Пройдите на выход, граждане… А то я сейчас наряд вызову…» Посему драки и потасовки обычно разнимали мужики из очереди — кто покрепче — или сами юристы: и Юра, и Вадик, и остальные ребята из их отдела были не робкого десятка. Частенько унимать разбушевавшуюся толпу приходилось и девчонкам. Катя выходила в зал и орала:

— Я сейчас прием перестану вести!!! А ну замолчали все! Кто без квитанции об оплате — даже не стойте, принимать не буду!!!

Дежурил Миша посменно: «день, сутки дома, ночь, двое дома», да еще и подменял приболевших коллег, поэтому частенько заступал на ночное дежурство, когда Катя с Агатой оставались на вечерние свехурочные. Вот тут-то радости подрастающей маминой помощницы не было предела! С дядей Мишей Агата дружила по-настоящему. Тот всегда