Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

и подумала: надо же, уже сентябрь… Красный, необыкновенно красивый закат догорал за горизонтом: завтрашний день обещал быть все-таки жарким. Похоже, этот старик с постоянно скошенным к переносице от перманентного вранья взглядом — ведущий рубрики «Погода» на одном из местных телеканалов — на этот раз не солгал. «Значит, — рассуждала Катя, — все-таки льняное платье и сабо. Сумочка — тот плоский, как говорила баба Липа, ридикюль, а ныне — клатч, что привезла себе из Турции Машка, а потом почему-то не стала носить и отдала его мне. И то кольцо с гигантским раухтопазом. И все… На прическу я записана, потом сразу — к визажисту: макияж она мне сделает такой, что будет казаться, будто его нет вовсе».

Назавтра в назначенное время Катя, немного волнуясь, вошла в здание школы. Народу собралось уже довольно много, и со всех сторон доносились возгласы и обрывки разговоров. Она не успела даже найти глазами своих одноклассников, как увидела его.

«Ну конечно, — мелькнула первая возмущенная мысль, — эта содержанка уже на нем висит!» Сидоркина, прильнув блондинистой головой к Сашиному плечу, стрельнула в Катю глазами, и та, раздув ноздри, отвела взгляд. «Вот еще! Здороваться не буду, не хватало! — подумала она. — Я не к ней сюда пришла».

И тут же встретилась глазами с Корольковым.

Дыхание сбилось, и Катя отстраненное подумала о том, что он стал еще красивее, а глаза… Боже, его черные, как ночь, глаза! Она утонула в них, и время остановилось.

«Очки все такие же пижонские и дорогие, а под глазами залегли черные тени… Не спал, наверно… Может, дежурил?» За прошедшие годы до Кати иногда долетали какие-то небольшие сведения о Саше: он стал доктором, хирургом, как и мечтал. Говорили, что он талантливый врач, а Катя и не сомневалась в этом, зная, как он учился и как не видел себя нигде, кроме медицины.

«Все тот же твердый подбородок, губы, — она задохнулась. — Какие же у него красивые губы! Сильная шея, плечи, руки… Смуглый какой, — продолжала жадно разглядывать его Катя, — загорелый…» Она ничего не могла с собой поделать, смотрела и смотрела на Сашу, словно пытаясь запомнить его таким, каким он стал за эти годы.

Вот в вырезе его поло видно краешек той самой ложбинки над ключицей: когда-то давно, странным безлюдным летом 1993 года Катя могла — надо же, совершенно легко и свободно, как дыхание — уткнуться в эту ложбинку вечно замерзшим свои носом и услышать, как бьется его сердце… «А на груди у него, под левым соском — татуировка, группа крови. Третья положительная, я помню! — думала она. — Стройный, сильный, возмужал как! Льняные светлые брюки сидят так, что хочется… Даже не знаю, что мне больше хочется, глядя на него, — то ли плакать, то ли смеяться… Какой же он красивый, самый лучший мужчина в мире!»

Катя вдруг вспомнила, как они ездили к Сашиному деду, и заехали в лес, потому что терпеть до ночи сил не было — Катя первая не выдержала и полезла ладошкой ему под шорты, а он… И сказочный лес вокруг них вспомнила, и подсохшую хвою, которая немного колола сначала ее попу, а потом его спину, и шишку, упавшую откуда-то сверху прямо ему на грудь, и как он хохотал: хорошо, что не в глаз!

«Как странно, как жутко: вот он стоит рядом, в пяти метрах от меня, такой мой мужчина, что перехватывает дыхание, а я даже дотронуться до него не могу. Я так хочу чувствовать его загорелую гладкую кожу своими ладонями. Я так хочу удивляться его поцелуям — таким нежным и в то же время бесстыдным… Хочу слушать его хриплый голос, какого нет больше ни у кого на свете, он один такой, узнаваемый через годы и, наверно, через тысячелетия, — она вздохнула. — Хочу, чтобы он, лениво развалившись, курил в моей постели, а потом, стоя на балконе, рассказывал мне про звезды и галактики, а я замирала бы от счастья, что он — самый лучший в мире человек — просто рядом».

Внутри у Кати все корчилось от нахлынувших чувств, страшным усилием она заставляла себя оставаться на том месте, где стояла, и не броситься к нему. Казалось, что шагни она в его сторону, и он оттолкнет от себя эту наглую Сидоркину, что повисла на нем, и скажет: «Привет, Катя!» Но что-то останавливало ее, что — она и потом не могла понять и продолжала смотреть в его черные глаза. Ей было страшно тонуть в его взгляде, но и оторваться от него Катя тоже не могла, смотрела и смотрела. «Как я хочу, — думала она, — чтобы он обнял меня, а я, повернув голову, целовала бы его широкую, красивую, какие бывают только у пианистов и хирургов, ладонь, и дышала бы в нее, и жмурилась от счастья, что он рядом…»

Слезы защипали глаза, и Катя отвела, наконец, взгляд. Успела увидеть, что Корольков освобождает свою руку от прилипшей к плечу Сидоркиной. «Вот сука! — подумала Катя, страшно ревнуя и не осознавая этого, и пошла к выходу. — Мне надо покурить! — билось в голове. — Мне надо покурить! А он… Может быть, он пойдет за мной?»

На крыльце Катя достала сигареты и, судорожно щелкнув несколько раз зажигалкой, глубоко затянулась. Сквозь стеклянные двери видно было кусочек холла, и она смогла разглядеть, что Саша, приложив к левому уху трубку сотового, а правое зажав другой ладонью, говорит по телефону.

«Ну выйди, выйди сюда! — она почему-то не допускала мысли подойти к нему сама. Наверно, часто думала она потом, долгие годы спустя, он очень обидел меня, и то была гордость. — Какая же я была дура! Выйди, пожалуйста, Саша!»

И он вышел. Катя немного подалась ему навстречу, а он… Он, не заметив (а может, не желая замечать?) ее в темноте, уже успевшей сгуститься в этот жаркий, но все-таки осенний вечер, быстро спустился со ступенек