Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Он совсем не боялся за себя. Много раз, в разном возрасте вспоминал он и эту темную лестницу, и стену дождя — лило в ту ночь на самом деле как из ведра, и свой страх. Но всякий раз понимал и убеждался, что боялся он тогда только за Катю.

Времена были страшные, и если до полуночи возле киосков отиралась более или менее приличная — во всяком случае не настолько пьяная и обдолбанная — публика, то глухой ночью здесь мог оказаться кто угодно. Да и по улице Пушкина, в прошлом такой спокойной и тихой, сейчас по ночам таскались все кому не лень: то, сотрясая ночной воздух какой-нибудь «What Is Love», пронесется кабрио с братвой на борту; то кавказские горячие парни, чьи семьи и целый диаспоры прочно обосновались в двух кварталах от улицы Пушкина в так называемом «Малом Узбекистане», выйдут собирать приключения на свои собственные и чужие задницы; то слышно, как менты преследуют угнанную кем-то особо борзым прямо из-под носа у хозяина тачку, и орут в мегафон: «Сейчас по колесам стрелять будем!»

Шальная пуля или перо могли прилететь в любой момент откуда угодно.

Корольков вышел, наконец, из подьезда и пошел через двор к своему дому. Дождь лил, но несмотря на это, возле киосков на углу кто-то присутствовал: слышались полупьяные разговоры и смех. «Ладно, — подумал он. — Вроде ничего…»

Быстро забрав из дома чемоданчик и прихватив фонарик, Саша вернулся к Катиному дому и, войдя в подъезд, стал подниматься по лестнице на пятый этаж. И вот в этот момент, когда его немного отпустило, он вдруг понял, что, если с Катей что-нибудь случится, он просто не сможет жить. Не сможет дышать. Не сможет воспринимать действительность… Он осознал, что готов ради этой зеленоглазой девочки на все: ввязаться в драку и получить удар ножом, только бы она не пострадала, бросить институт и пойти зарабатывать деньги бандитским трудом, только чтобы быть с ней, потому что не представлял себе, как можно быть с женщиной, не имея возможности заботься о ней материально, готов забыть друзей и уехать из родного дома. Осознав это, Саша испытал страх гораздо сильнее того, который испытывал несколько минут назад, когда боялся, что Катя останется без помощи, если с ним что-нибудь случится в темном и опасном дворе. Решение пришло само: ты должен уйти, Корольков, сказал он себе. Иначе ты погибнешь. Это омут — ее зеленые глаза. Нужно учиться и становиться кем-то, а с ней это невозможно. Ведь если быть вместе — это уже ответственность не только за себя, но и за нее. Я просто не могу себе этого позволить! Я никто, и не стану кем-то, если останусь. А Катя слишком хороша для меня, нищего недостудента, которому еще так далеко до хотя бы нищего врача.

И он решил, что соберется с духом и больше сюда не вернется. Вот сейчас, думал он, сделаю ей укол, температура спадет, и я уйду. Чувства были те же, что и в первую их с Катей неделю, когда каждое утро он уходил с мыслью, что не вернется больше в необычную и такую тихую Катину квартиру. Но сегодня он знал: на этот раз сил уйти хватит.

Серый дождь, стеной льющий, казалось, из каких-то невероятно высоких пределов, гром, сотрясающий землю и душу, молнии, мерзким, голубоватым и неверным светом внезапно освещающие темные деревья и козырьки подъездов с черными дырами вместо дверей — все это навсегда осталось в его памяти самыми ужасными и мучительными воспоминаниями — воспоминаниями о том, как он покинул Катю.

Он быстро сделал инъекцию, а потом долго — невероятно долго, почти три часа — ждал, пока опустится столбик термометра. Обтирал Катю водкой, измерял температуру. Нашел в морозилке лед — совсем немного, видимо, остатки с какой-то их девчачьей вечеринки. Катя рассказывала как-то, что они с девчонками кладут лед в «Сангрию». «Особенно летом вкусно, Саш, она становится такая холодненькая и пьется, как компот…» Завернув маленькие кубики в полотенце, он прикладывал этот сверточек то к внутренним сгибам локтей, то к запястьям, то под коленки — в места, где кровеносные сосуды наиболее близко прилегают к поверхности кожи — и слушал, как бьется ее сердце: тук-тук, тук-тук… Две секунды, три… Чтобы не простудить ее еще больше, он быстро убирал лед и снова измерял температуру. И снова обтирал Катю водкой, чтобы горячечное тело хоть немного остывало.

Пока выжидал очередные полчаса, чтобы снова стряхнуть термометр и измерить температуру, Саша гладил большим пальцем правой руки высокие бледные скулы, а левой держал ее затылок, немного приподняв Катину голову над подушкой. Он смотрел на шелковые темные волосы и осторожно убирал непокорную прядку со лба, а потом целовал черные длинные ресницы и, в какой-то момент не выдержав, уголки ярких обветренных губ. Он ничего не мог с собой поделать, целовал и целовал ее, обнимал, прижимал к себе, а потом спохватывался: у нее и так жар, надо отпустить и снова обтереть водкой.

Когда температура немного упала — до 38,8, Саша с облегчением откинулся на подушку рядом с Катей, положил ее голову себе на плечо и, укрывшись вместе с ней легким покрывалом, немного задремал, а потом и вовсе уснул, понимая, что самое страшное позади. Проснулся он от того, что был весь мокрый, и сразу сообразил, что кризис миновал, температура упала — Катя была вся в поту. На часах с кукушкой, которая не куковала, потому что мешала хозяйке спать, было без пяти шесть.

Саша осторожно перенес Катю в спальню и уложил на сухую постель. Термометр показал 37,2, и он выдохнул: «Слава богу!»

Тут Катя тихонько прошептала:

— Саша… я пить хочу… принеси мне водички.

Придерживая ее затылок, он напоил ее из чашки со смешным драконом на боку, а потом Катя обессилено откинулась на подушку и мгновенно уснула: организм ее был вымотан борьбой с болезнью. Однако Саша понимал, что она справится — молодая и здоровая, она безусловно победит, и