Читать книгу - "Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова"

на кухне. Пограбить в свое удовольствие тоже не получилось: дедушка оказался инженером для советской власти ценным, и его решили пока не трогать, дав соответствующую бумагу, – а потом забыли. Он тоже оказала счастливчиком – мирно скончался в начале тридцать седьмого своей смертью. Сестры его умерли с голоду или были убиты в ленинградскую блокаду, дети их поголовно отправились на фронт, где почти все сложили голову, а кто не сложил – те в Ленинград почему-то не вернулись.

Имущество еще несколько пострадало в войну: его пытались обменивать на продукты. Конец попыткам положил случай, когда одной из распухших с голоду моих двоюродных бабушек, поймав ее на рынке с изумрудным браслетом, за который она хотела аж килограмм сала, предложили прогуляться на Литейный. Вернулась она без браслета и сала, после чего предпочла умереть вместе сестрами голодной смертью, но не повторить подобной вылазки…

Когда отец, получивший на всю войну «бронь», приехал опустевший город в сорок четвертом, он нашел квартиру безлюдной и ободранной, но вещи, к его радостному удивлению, по больше части сохранились: их было столько, что даже за три блокадных зимы не удалось скормить мебель «буржуйке» – а может, по конец у погибавших страдалиц просто сил не хватило.

Потом заезжали и отъезжали еще какие-то родственники, но к пятидесятому году, когда папа женился, и родилась я, в квартире прочно жила уже только наша семья. Отец стал ответственным работником, одну за другой защитил две значительные диссертации, изобретал, преподавал, писал научные книги.

Другими словами, чего не было в моем детстве – так это внешнего убожества. Меня окружали красивые добротные вещи; пища вся не съедалась, чуть залежавшаяся – без жалости выбрасывалась; платья никогда не протирались и, тем более, не перешивались, пальто не перелицовывались. Мама не знала домашнего рабского труда – не привыкли к тому и мы с Леной.

Относительно меня папино пророчество не сбылось: в дворники я не попала, а была запихнута в институт, где меня натаскали на учителя английского. Но и Ленусикова золотая медаль не сделала ее научным светилом: она закончила тот же институт, но другой факультет, и всю жизнь преподавала биологию в вечерней школе для трудящейся молодежи.

Вообще, по-моему, ни из одного золотого медалиста – а их мне довелось повидать десятка полтора – ничего по-настоящему путного не вышло. Зато из безнадежных троечников и показательных классных чучел часто получаются замечательные явления, вроде изобретателей машины времени. Один из них, помнится, на полном серьезе приглашал меня принять участие в испытании таковой, не на сто процентов, правда, гарантируя, что вытащит меня обратно из Древнего Египта, куда уверенно обещал забросить…

Ирина Викторовна и Юленька вышли в чахлый больничный садик. Племянница заботливо поддерживала тетку под локоток и укоризненно приговаривала:

– Тебе бы лежать лучше, тетя Ира! И зачем я только тебе свой плащ принесла! Ты ж говорила – на балкончике сидеть!

– А я вот на природу рвусь, – закончила Ирина. – Не понимаешь, что ли, глупая?! Это ж моя последняя весна – что на нее из окна-то любоваться! Нет, пока ноги держат, я уж…

– Опять за старое! – возмутилась Юля. – Самой лучше гораздо, а все в покойницы записываешься… Радовалась бы!

– Так я и радуюсь, – усмехнулась тетка. – Ты еще не знаешь, какая это радость. Вот сама помирать станешь – тогда…

– Тьфу ты… рядом с тобой даже неуютно как-то…

– «Вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя!» – конечно, неуютно, а ты как думала? – гнула свое Ирина.

Они осторожно зашагали по узкой дорожке, по которой там и тут были понатыканы лавочки для догуливающих свое раковых. Апрель стоял удивительный, листья распускались с утроенной скоростью, и жаль было думать о том, что сделают с ними какие-нибудь внезапные заморозки. Ирина Викторовна детски радовалась доставленным, наконец, туфлям и плащу и почти беззаботно вышагивала, неся на еще более пожелтевшем лице благодушно-мечтательное выражение.

Юля прикидывала, как еще раз забросить удочку насчет ключей от квартиры, только думала она не о «вольве», а о том, что за квартиру они не платили больше года, и как раз накануне пришла грозная бумага, где открыто грозили судом, а в долг двум нищим на грани развода никто из знакомых давать не собирался… Кактусы отпали – оставалось другое больное место – кошка Зайка, отвратительный капризный альбинос, жрущий только сырую рыбу и курятину. Юля ломала голову – что же такое может срочно потребоваться Зайке, что неоткуда взять, кроме как из теткиной квартиры но в голову, как назло, не приходило ничего путного: тетка даже за плащом ее в свой дом не послала, а велела принести «что постарей» из ее, Юлиного, гардероба…

«И ведь не выбросишь прямо сейчас проклятую скотину! – жалела Юля. – Чего доброго, эта сбрендившая мегера потребует доставить ее на свидание в больничный сад!». И тут же, словно подтверждение Юлиному благоразумию, мегера заканючила как раз о своей «котярушке», слово в слово повторив то, что Юля успела представить:

– У вас же с Вадиком машина есть. Вот поедете ко мне в следующий раз вдвоем – так и привезите, что вам стоит. Зайка машину хорошо переносит. А я ее хоть поглажу напоследок, беленькую мою…

«Вот ведь! – пообещавшись, подумала Юля. – Ни к одному человеку в жизни не привязалась, а кошку, как ребенка, нянчила.. Мразь такую… И это еще вопрос – удастся ли Вадьку уговорить навестить старуху: он ведь ее на дух не выносит…».

Вадик находился для своей жены в положении точно таком же, как и Зайка – только он пока об этом не знал. Юля давно и бесповоротно решила развестись с ним, но считала нужным осторожничать до смерти тетки: старая дева была «с прибабахом», и никто никогда не знал точно, какой номер она может выкинуть. Юля считала, что обойденная жизнью пятидесятилетняя женщина, возможно, потому и оставила ее единственной наследницей, что думала, будто поможет молодой, скромной, любящей паре победить в смертельной схватке за жизнь. Стоило пока периодически предъявлять ей, как и Зайку, вежливого заботливого мужа – для того он и нужен был ещё Юле. Разведись она сейчас «с этой сволочью» – и неизвестно, что стукнет тетке в голову. Вдруг решит, что Юля –легкомысленная и «профинтит» свалившееся богатство на тряпки, мужиков и «легкую жизнь» (что, собственно, она и собиралась сделать). Возьмет, да и успеет переписать завещание на Общество Охраны Животных!

Пример такой