Читать книгу - "Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг"

губы, вклеенные в белое лицо, Стилборн не в фокусе под нею, за нею. Я засмеялся снова, от беспомощности, потерянности, будто я напоролся на проруху, ноль, пустоту, где не то что нарушаются правила, а просто правил – нет. Такой срез жизни.

Не отводя от меня глаз, глядя на меня из-под своих неподвижных пластин, Эви подняла руку к волосам и хихикнула, но это не навело в ее лице порядка. Она затихла, глядя на меня – глаза в глаза, – и вдруг в лицо ей кинулась краска. Она не то что покраснела, вспыхнула, нет, все лицо разладилось, вздулось, и блестящая от натяжения кожа будто не давала закрыться рту. Хрипло, надсадно, так же неудержимо, как она покраснела, у нее вырвалось:

– Пожалела я его.

Я отвел от нее глаза и смотрел на город. Высветленный тенью ольшаника, он лежал разноцветный, мирный. Я смотрел на наш забор, окно ванной, окно аптеки, на наш дворик – там стояли бок о бок на травке мои родители. Я так и видел, как папа смотрит на клумбу, а неугомонная мама нагнулась и что-то перебирает в цветах. Они были слишком далеко, я их узнавал только по фону и жестам, папа был темно-серым пятном, мама – светло-серым. И вдруг я остро ощутил: там и здесь – два разделенных мира. Там – они с Имоджен, чистые на разноцветной картинке. Здесь – она, эта, предмет, вещь, на земле, провонявшей прелью, обглоданными костями, жестокостью, – отхожее место природы.

Вещь все смотрела на меня. Лицо опять стало белым. Мы вели себя так тихо, что дрозд спокойно поклевывал рядышком перегной. Хроменькому, об одной лапке, ему приходилось отставлять хвостик вбок, чтоб сохранять равновесие.

Эви встала на коленки, и дрозд сразу упорхнул.

– Олли.

– А?

– Хочешь?

– Что?

Она ссутулилась, уставилась в землю. Потом подняла глаза, так закусив нижнюю губу, что на обоих резцах осталось по красному пятнышку.

– Я все сделаю. Все, что ты скажешь.

Сердце у меня оборвалось, плоть взыграла. Они там, далеко, два серых пятна, а здесь оно – неизбежное, нужное, неопровержимое. Я с любопытством вглядывался в свою рабу.

– Когда? Я хочу сказать – когда это началось?

– С пятнадцати лет.

Непостижимо – но смутное подобие улыбки пробилось под слоем косметики, приподняв белые щеки, будто она вспомнила что-то стыдное и все же приятное.

– …и всю дорогу.

Я протянул руку, она отпрянула.

– Нет. Не сегодня. Сегодня… не могу я!

И осторожно поднялась на ноги. Я сказал твердо:

– Тогда завтра, после приема. Я буду ждать. Тут.

Она встряхнулась, взяла себя в руки. И стала прежней Эви. На секунду спроворила даже легкое излучение, косую ухмылку. Потом пошла по тропе в кустах и скрылась из глаз.

Я остался где был, среди произрастаний и запахов, и смотрел на Стилборн, картинкой в лиственной раме висящий на какой-то стене.

Вечером за ужином мама объявила свой план:

– Сможешь ты заварить чай, папочка? Для себя и для Олли? Или Олли, может быть?…

Папа поднял взгляд.

– Что? Почему? Когда?

Мама сверкнула очками.

– Здрасте! Кому я все это рассказываю? Вы, оказывается, оба ни звука не слышали!

Папа робко изобразил глубочайшую заинтересованность.

– Действительно, мама. Я задумался. Да. Так о чем ты?

– А этот вообще ничего не видит и не слышит. Да, скажу я вам…

– Так о чем ты говорила, мама?

– Как я уже сказала, – объявила мама с достоинством, – я еду в Барчестер. В субботу.

Папа почесал голову, прикидывая, что такое Барчестер.

– А-а, да.

– На автобусе в час дня. Свадьба не раньше трех.

– Свадьба?

Папа прикидывал, что такое свадьба.

– Чья свадьба?

Мама с шумом поставила чашку. У нее сегодня определенно был приступ раздражительности.

– Как ты думаешь – чья? Папы Римского? Имоджен Грантли, естественно!

Через какое-то время я снова стал слышать, что говорили за столом. Мама оканчивала долгий период:

– …а чаю попью в Кадене.

– Да, самое хорошее место, я полагаю.

– Что ты в этом понимаешь, папочка? Ты ни разу там не был! А потом я, наверно, схожу в кино.

– В Стилборне тоже есть кинематограф, мама, – вставил папа услужливо. – Только я не знаю, что там идет.

– Ты много чего не знаешь, – сказала мама вредным голосом. – Даже кое-чего, что творится у тебя под носом.

Папа подхалимски кивнул.

– Я знаю. Может, Оливер тоже хочет…

– Он! – Обо мне говорилось, как о некоем презренном предмете в далекой Австралии. – Он хочет по округе все время шататься, уж можешь мне поверить!

Некоторое время мы все трое молчали. Я слышал, как мама стучит туфелькой по ножке стола.

– Вот я и не прошу никого из моих милых мужчин меня сопровождать…

Стук прекратился. Помолчав, она заключила фразу тоном, не допускающим возражений.

– …потому что не сомневаюсь, что только зря бы старалась…

Мы с папой уставились в свои тарелки, молча по разным причинам.

Даже на другой день к чаю мама еще не остыла. Мне было что скрывать, и меня томили нехорошие мысли, обернувшиеся просто грозным предчувствием, когда она нарушила наше молчание.

– А эта девица долго торчала в аптеке, папочка!

– Да. Да. Долго.

– Что ж, надеюсь, ты дал ей полезный совет. Пора уж кому-то на себя это взять!

Папа утер седые усы и мирно кивнул. К нему ходили за советом. Наверно, потому что он был больше похож на доктора, чем доктор Юэн, притом не будучи окружен устрашающим ореолом докторского статуса. Люди считали, что с ним можно поговорить. Что правда, то правда – он довольно редко прерывал их своими соображениями. Пережевывая жвачку какой-то идеи, покуда она не выпустит последнего сока, с виду он будто слушал изливаемый на него речевой поток. И пациент ценил его мудрость. Да и в самом деле – добрый, отзывчивый, тщательный и медленный, он был, наверное, мудрым. Мне, с моей особой сыновней позиции, трудновато судить.

– Ну и чего ей было надо, папочка?

Циничная часть моего существа на секунду возликовала, вообразив, как папа предлагает Эви слабительное. Но он пристально разглядывал чайник, поджав губы. Я ждал.

– Она… разуверилась в людях.

Я спрашивал себя, не продемонстрирует ли мой вопрос о том, кто эта девица, мое полное безразличие. Но разумно решил воздержаться. Зато мама полыхнула очками и со значением кивнула.

– Меня это не удивляет! Нисколько не удивляет!

– Твари, – сказал папа. – Все мужчины животные, твари. Вот что она сказала.

– Та-ак, – сказала мама. – А чего ты ждал от такой девицы? Мужчины таковы, какими ты…

Я прыснул чаем на скатерть. Эта мелкая неприятность