Читать книгу - "Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука"

занятие — бить баклуши — то есть читать идиотские книжки, над которыми он смеялся до слез, как никогда не смеялся над остроумными, они ему почему-то казались пресными; к тому же порой на него нападала безысходная тоска, охватывало отвращение ко всем, в том числе к себе самому, и тогда он бросал все и бежал куда глаза глядят, где-то скрывался, мотивируя свое отсутствие новой пассией, хотя и проповедовал, что любви на свете нет.

Но понять что-нибудь определенное из того, что он говорил, было трудно, версии менялись, он обожал выдумывать, играть, то устремит вдаль отсутствующий тоскующий взгляд, и выдает его только блуждающая на губах чувственная и ироничная улыбка, то сидит грустный, осунувшийся, говорит каким-то не своим голосом, а по контрасту, в глазах вспыхивают веселые насмешливые искорки. Его красивое, подвижное, умное лицо, весь его облик всегда несли на себе отпечаток противоречивости: насмешливый взгляд и печальная улыбка, мягкий, дружеский, задушевный тон и сквозивший в глазах сарказм. Каким он был на самом деле, что было его подлинной сущностью, неизвестно; порой он бывал ко всему равнодушен, порой же, наоборот, терял всякий рассудок, рвался к успеху, жаждал иметь деньги, красивых женщин, кутить, и было уму непостижимо, чем — кроме алкоголя — это можно объяснить; его не понимали даже те, кто знал близко, думаю, даже он сам, а может быть, все это было не что иное, как непрерывная смена ролей, игра с самим собой, алчность желаний и издевка над их ненасытностью, постоянная раздвоенность, побуждавшая его смеяться над собственным «я», иронизировать по поводу того, чем бы ему хотелось заниматься и чем он занимается на самом деле, усталость от иронии, которая разъедала все. Скептицизм, говорил он, лучший трон для тирании. И мечтательно: составлю сборник своих изречений — они короткие, достойны запоминания и пишутся легко. Презрительно: но таким способом деньги не делают. Пылко: сочиню танго: я тебя люблю. Успех будет грандиозный.

У него бывали вспышки энергии, но они быстро гасли, превращаясь в струйки дыма меланхоличной иронии. Я не могу принимать себя всерьез, сказал он однажды, стоит мне задуматься над чем-то важным или впасть в патетику, как я фыркаю от смеха, а потом сам же переживаю, что так легко поддался сарказму. Кто его знает, мой мальчик, может быть, мне все давалось слишком легко. В другой раз: подлинная ценность, оказавшись среди мнимых, теряет свою подлинность. Я тебе приведу пример: как-то мне попали в руки секретные статистические данные, и я написал серию статей об истинном положении крестьянства, написал страстно, в уверенности, что потрясу умы и воображение многих, на худой конец вызову хоть небольшой скандал; ничего подобного, меня все поздравляли, директор газеты удвоил мне ставку, министр сельского хозяйства наградил орденом. Я чуть не плакал от обиды, понимаешь, — и он весело рассмеялся. После этого я написал о домах терпимости, опять успех, на этот раз без орденов, и мне опротивела журналистика, некоторое время я просто слышать о ней не мог.

Занялся адвокатской практикой, мне подвернулся такой случай: у несметно богатого старого развратника была молоденькая любовница, совсем девчонка, и он ее садистски убил. История яснее ясного. Ну так вот, я повел это дело, запутал свидетелей, вызвал слезы у присяжных заседателей и… его оправдали. Громкий успех, поздравления со всех сторон, какой талант! — словом, свинство, просто-напросто свинство. Мне отвалили кучу денег, я махнул в Париж, где промотал все, мне казалось, — я преступник, я должен покончить с собой, но решил, что, прежде чем свести счеты с жизнью, необходимо позаботиться о духовном завещании, и начал писать открытое письмо, составленное в очень решительных выражениях и адресованное всему человечеству; я писал с отчаяньем, скорбью, писал и писал… время шло, я забыл о самоубийстве и послал свой прощальный крик души в один литературный журнал, шумный успех, получил я и какие-то деньги, которые пришлись очень кстати; патетическое заключение: меня преследует успех, сын мой — а в глазах насмешливые искорки. Циничный? Ленивый? Определения слишком простые.

Он был обаятельным, пользовался своим обаянием, любил нравиться, ему это было нужно, как воздух, нравиться даже тем, кого презирал, но его ирония задевала людей, он старался загладить вину, его прощали, он снова нравился и тогда начинал презирать за это самого себя. В нем жила подлинная неудовлетворенность, иногда она бурно взрывалась, был ясный, саркастический ум, разивший остро и глубоко, но каждый выпад дорого обходился общительному меланхолику, он вызывал ненависть потерпевших, приходилось всячески их ублажать; кроме того, он сам не выносил напряженности в отношениях, старался снять ее легкой иронией, нотками мягкой грусти в голосе, словом, всем, чем мог. Он брался за многое, но ему быстро все приедалось; в тот день, когда он меня притащил в Гельвецию, у него были деньги, он хотел немедленно начать выпускать боевую газету, сказать в полный голос о том, что творится, кричал, что больше так продолжаться не может. Здесь у него была назначена встреча с будущим компаньоном, на меня он не обращал никакого внимания — зачем, спрашивается, он меня привел? — а из проекта ничего не вышло, не знаю уж почему. Иногда он и позже виделся со мной, искал встречи, но, бывало, избегал, не очень понятно, зачем и почему.

Со взрослыми я был начеку, потому что каждый обязательно хотел меня наставить, приобщить, просветить относительно того, что из себя представляет мир на самом деле, какой он порочный и какой подход к нему нужен. Мне не хотелось учиться у этих людей, я видел, что они из себя представляют, отнесся я подозрительно и к обаятельному Валентину, не мог же он не иметь, думалось мне, связанных со мной широких планов, а когда мне не удалось выяснить его намерений, я не на шутку встревожился, вообразив бог знает что; трудно ведь предположить, что ты встретил взрослого человека, к тому же родного отца — у которого нет малейших поползновений стать вторым Песталоцци; но через некоторое время мне пришлось признать, что Вали не собирается навязывать мне свои убеждения, да у него их и не было, слишком неуверенный в себе, он нуждался в моей близости с тем, чтобы нравиться, и, уж во всяком случае, не собирался ни в чем оправдываться, наоборот, судил себя с подозрительной суровостью, хотя глаза его при этом выдавали пренебрежительное и снисходительное отношение ко мне, к миру, в котором он живет, к себе самому, игравшему комедию раскаявшегося грешника, беспечно забавляясь своим комедиантством. Он любил лицедействовать, но не годился для актерского ремесла, потому что не верил роли,