Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Сосед мой по даче. Ничего, пацаны, обойдется. Идите в ординаторскую, чайку пока хоть попейте, а то сейчас понаедут, покоя не будет. Все, — снова рассердившись, он махнул рукой. — Пошли вон отсюда! Геморрой один от вас!

За несколько лет, проведенных бок о бок с Мусиным, сначала будучи его студентами, потом — ординаторами, и, наконец, став полноценными докторами, — его подчиненными, Лёша и Саша привыкли в манере общения импульсивного и непосредственного профессора. Семён Маркович запросто мог и обматерить, причем употреблял такие замысловатые словосочетания, какие они и не слышали никогда, и даже предположить не могли, что так можно было бы выразить свои мысли. Иногда он переходил на идиш, который знал в той степени, в какой мог отбрехиваться на этом древнем наречии от досужих сплетниц-соседок в маленьком одесском дворике, где прошло его детство, да от дедушки Якова, который пас их, пацанов, с Валеркой, чтоб не курили за сараями. Порой Мусин обзывал Сашу с Лёшей «шлемазлами косорукими», и этот оборот их обоих особенно умилял.

Но никогда! Никогда профессор Мусин не сказал ни единого плохого слова, не оскорбил и не унизил их в присутствии хотя бы кого-то из персонала или пациентов. Никогда Семён Маркович Мусин не назвал ни Сашу, ни Лёшу на ты или просто по имени, когда рядом был кто-то, кроме них троих. Только Александр Леонидович или Алексей Николаевич, и только на вы. И они, его ученики, готовые внимать каждому его слову или жесту, глубоко и безоговорочно уважающие его, гениального хирурга и уникального человека, гордились этим. Да, Мусин обматерит так, что мало не покажется, и всегда за дело, но он никогда не подаст вида, что ты накосячил, до тех пор, пока рядом будут посторонние. И всегда прикроет. Вот как сейчас, когда он, раздосадованный смертью пациентки на операционном столе, потому что, как ни крути, а неприятности будут именно у него — заведующего отделением, тем не менее думал о том, чтобы они хотя бы попили чаю, пока их не начали допрашивать милицейские, и о том, как отвести от них лишние неприятности. И хотя в неотложной хирургии смертность самая высокая, заботился — Саша чувствовал это, несмотря на деланую суровость и нарочитый цинизм своего любимого учителя, — о том, как они с Лёшей перенесут первую смерть. Первую смерть у них на столе.

И его внимательный взгляд на Сашину порванную щеку, и то, как он скомандовал: «Рану ушить!» говорили о том, что он переживает за своих мальчишек. Саша готов был терпеть от Мусина каких угодно «шлемазлов» и «косоруких идиетов» (он именно так произносил, по-одесски: идиеты), лишь бы он потом сказал: «Пошли вон отсюда! Идите чаю попейте, ой-вэй».

Саша все никак не мог привыкнуть к своему новому статусу — статусу доктора. Ему порой даже не верилось, что он все-таки смог это сделать. Настолько тяжело дался ему диплом врача, что он на самом деле, всерьез с трудом сдерживал дрожь в голосе, когда произносил, наконец, клятву Гиппократа. Слишком многим пришлось ему пожертвовать ради этого. Когда его отчислили из института, он чуть не потерял отца, слегшего с инсультом. Потом потерял два года в армии. И хотя служба в военном госпитале дала Королькову очень много как будущему хирургу, ему, тем не менее, казалось, что время упущено, что он слишком взрослый, чтобы быть студентом, восстановившись в медицинском после армии. Корольков по-настоящему комплексовал, казался себе очень старым, этаким переростком среди молодежи. Так они были воспитаны, парни его поколения: в двадцать лет ты уже мужчина, боец, кормилец и защитник. А если не успел к этому времени стать на ноги, значит — неудачник и размазня. А потом он потерял Катю. Потерял по собственной воле, пожертвовав своими и, что самое ужасное, ее чувствами ради профессии. Ведь все же было понятно, прозрачно, как вода в горной реке: Катя или медицина. Медицина или Катя. И все он понимал даже тогда, когда, лежа в общаге у Алексея, до крови обдирая пальцы, цеплялся за металлическую сетку кровати и просил его: «Лёха, будешь уходить, пристегни меня наручниками, чтобы я не пошел к ней». Румянцев тогда сильно испугался: решил, что друг рехнулся.

И вот теперь, когда Мусин возмущенно воскликнул что-то о том, что не позволит, чтобы докторам били лица («Хотел, конечно же, сказать «рожи», — про себя усмехнулся Саша), он услышал одно: докторам. «Доктора — это я и Лёха».

Конечно, Корольков умел скрывать свои чувства, и даже лучший друг не догадывался о том, какие эмоции обуревают внешне невозмутимого и сдержанного Сашу. Однако Мусин не зря про себя назвал Королькова тонкокостным — действительно, его тонкая душевная организация давала о себе знать. То, что Лёша переносил со стоическим терпением и спокойствием, Саша переживал очень остро. Правда, как только — что в этой ситуации, что в каких-то других жизненных передрягах, — становилось совсем невыносимо, он вспоминал: «Я пережил расставание с Катей. Переживу и это». Ни смерть матери, а потом и отца, ни потеря вслед за этим какого-то важного жизненного стержня, когда он узнал, что и рожден-то был по необходимости, а не потому, что родители искренне желали его появления на свет, не оставили в его душе столь сильного следа, как сначала встреча, а потом расставание с Катей. Эта рана была незаживающей. Просто ремиссия продолжалась какое-то время — когда долго, несколько лет или месяцев, когда совсем недолго — дни или часы, — и он снова вспоминал Катю и все то, что было связано с этой юной женщиной.

Саша, стряхнув с себя тяжелые мысли, поднялся со стула и хлопнул по плечу Лёшу:

— Пошли, Лёх! На самом деле, чаю хочется…

— Да-да, Сань, пойдем… — тоже, словно проснувшись, ответил Алексей. — Пойдем.

Мусину и тут надо было вставить свои пять копеек:

— Корольков! Ты чтоб сладкого себе сделал, понял? И покрепче.

— Хорошо, Семён Маркович, — улыбнулся Саша. — Сделаю сладкого.

— Смотри только, чтоб жопа не слиплась!

— Так точно,