Читать книгу - "Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс"

Ага, и припишешь мне родинку на конце носа, чтобы я себя не узнал? Скажешь, что мне тридцать девять, а не сорок два? Какая-нибудь такая тонкая деталь? Но Грэм удержался от соблазна ответить в ироническом духе. Зато он беспокоился, что у него потеют руки.

Внезапно Джек взял свою чашку и ушел в другой конец длинной комнаты. Он сел на рояльный табурет, сдвинул часть мусора, закурил сигарету и включил пишущую машинку. Грэм услышал тихое электрическое гудение, потом быстрый стук клавиш. На его слух, это не звучало как обычная пишущая машинка, скорее как одна из тех штук, которые объявляют спортивные результаты по телевизору, – как его, телепринтер? Что ж, это вполне уместно: труды Джека в эти дни производились более или менее автоматически. Может быть, на его машинке есть специальный переключатель, как автопилот в самолете; стоит Джеку нажать его, и телепринтер начинает выдавать груды автономного мусора.

– Не обращай на меня внимания! – крикнул Джек, перекрывая шум. – Сиди сколько хочешь.

Грэм оглядел гостиную. Писатель сидел к нему спиной; Грэму была чуть-чуть видна его правая щека и кусочек клочковатой каштановой бороды. Он почти мог различить точку, в которой Джек парковал сигареты своим бесшабашным, но ах каким милым способом. «Вам не кажется, что запахло паленым?» – спрашивал он с совершенно невинным видом, и предмет, на который в этот конкретный вечер было обращено внимание, с наслаждением ржал над шуткой этого странного, рассеянного, саморазрушительного, но несомненно творческого человека. Грэму стало жалко, что он не может рассказать кому-нибудь из них про автомусорный переключатель на пишущей машинке.

– Налей себе еще кофе, когда захочешь! – крикнул ему Джек. – В морозильнике полно всего, если ты думаешь остаться на несколько дней. На запасной кровати чистое белье.

Ну еще бы. Никогда ж не знаешь, когда оно может пригодиться. Хотя Джека вряд ли смутило бы и осквернение брачного ложа.

Неким забавным образом Грэм относился к Джеку с такой же симпатией, как и всегда. Он поставил чашку кофе на пол и тихо встал. Затем медленно подошел к письменному столу. Шум машинки и раздававшиеся время от времени сполохи клавиш заглушали его шаги. Интересно, подумал он, какое предложение печатает сейчас Джек; из сентиментальных соображений он хотел бы, чтобы его удар не пришелся прямо на штамп.

Это был его любимый нож – с черной роговой рукояткой и шестидюймовым лезвием, сужающимся от ширины в дюйм до острия. Вынимая его из кармана, он повернул его боком, чтобы тот легче прошел между ребрами. Грэм преодолел последние несколько футов и потом не то чтобы вонзил лезвие, а просто столкнулся с Джеком, держа нож перед собой. Целил он примерно в середину спины справа. Нож ткнулся во что-то твердое, потом чуть соскочил вниз, потом вдруг погрузился примерно на половину лезвия.

Джек издал странный фальцетовый хрип, и его рука упала на клавиатуру. Раздался стук клавиш, потом десяток литер защемило, и шум прекратился. Грэм взглянул вниз и обнаружил, что порезал кончик указательного пальца. Он вытащил нож, быстро подняв глаза, когда тот оказался снаружи.

Джек дернулся на табуретке, задев машинку левым локтем, отчего несколько дополнительных клавиш присоединилось к спутанному пучку, который все еще пытался добраться до бумаги. Когда бородатое лицо медленно вплыло в поле зрения, Грэм утратил контроль. Он много раз вонзил нож в туловище Джека, в область между сердцем и гениталиями. После нескольких ударов Джек беззвучно скатился с табуретки на ковер, но это Грэма не успокоило. Перехватив нож так, чтобы бить сверху вниз, он продолжал упорно обрабатывать ту же область. Между сердцем и гениталиями, вот чего он хотел. Между сердцем и гениталиями.

Грэм понятия не имел, сколько раз он пырнул Джека. Он остановился, лишь когда нож стал входить свободнее, когда сопротивление – не Джека, но его тела – как будто прекратилось. Он извлек нож последний раз и вытер его о Джеков свитер. Затем положил его плашмя на грудь друга, отправился на кухню и промыл руку. Он нашел пластырь и неловко накрутил его на первую фалангу пальца. После чего вернулся к креслу, сел, перегнулся через подлокотник и взял с пола свою кружку. Там оставалась половина, и кофе был еще теплый. Его надо было допить.

В семь вечера Энн пришла домой, ожидая встретить запах готовящейся еды, большой стакан в дрожащей руке Грэма, очередной сеанс слез и обвинений. Она уже не думала про то, что ситуация улучшится, про то, как ее улучшить. Вместо этого она жила одним днем и старалась держаться за нужные воспоминания по мере распада каждого вечера. Она черпала надежду в нескольких соображениях. Первое заключалось в том, что никто не может вечно питаться отрицательными эмоциями. Второе сводилось к тому, что Грэм очень редко напрямую упрекал ее – то есть нынешнюю ее. Он испытывал враждебность к ней в прошлом, к нынешней ситуации, но не к ней в настоящем. Такие источники утешения, как она обнаружила, работали лучше всего в отсутствие Грэма. Когда он был рядом, мысль о том, что эта ситуация продлится вечно, что Грэм по-настоящему ее ненавидит, казалась намного более правдоподобной.

В восемь Энн позвонила завкафедрой Грэма, который сказал, что, насколько он знает, Грэм работал как обычно и ушел домой часа в три. Дать домашний телефон кафедральной секретарши? Энн решила, что в этом нет необходимости.

В восемь часов десять минут она позвонила Джеку, но никто не подошел.

Она надеялась, что Грэм не принялся за очередную серию походов в кино.

В десять она нехотя позвонила Барбаре; трубку взяла Элис, а через две секунды Барбара.

– По-моему, вам не следует разговаривать с моей дочерью; только она у меня и осталась после того, как вы отобрали у меня мужа. – (Безусловно, предполагалось, что Элис это услышит.)

– Простите. Я не знала, что она подойдет к телефону.

– Да и вообще незачем вам сюда звонить.

– Конечно. Я понимаю.

– Понимаете? Это мило. Я в восторге оттого, что женщина, которая украла моего мужа, понимает. Может быть, вы понимаете меня лучше, чем я сама, может быть, вы украли Грэма у меня для моей же пользы.

Энн всегда относилась к Барбаре с симпатией до того момента, как приходилось иметь с ней дело, даже если совершенно не напрямую. В этом случае она почти сразу испытала полное изнеможение. Почему Барбаре так нравится все усложнять?

– Я просто хотела… просто хотела узнать, не объявлялся ли Грэм.

– Почему он должен был объявиться? Сегодня не четверг.

– Просто он не пришел домой. Я думала, может быть… может быть, он с Элис куда-нибудь пошел