Читать книгу - "Мои женщины - Иван Антонович Ефремов"

ненужным. Остаётся моя просьба — сжечь, не хоронить в Москве и Подмосковье, а лучше рассыпать где-нибудь в степи или горах (невозделанных, не паханых), но не Кавказских. А в общем — что сама захочешь.

И обязательная просьба — о путешествиях. Может, и не в такой широкой программе, но обязательно побывай на Средиземном море, в северных странах (Финляндии, Швеции, Норвегии), в Средней Азии, в Крыму, может быть — в Монголии, если будут туда поездки. И всё это в зависимости от переиздания книг, не трать денег от библиотеки, чтобы тебе хватило «на подольше».

Все вещи в квартире и особенно библиотеку завещаю тебе, так же как и всё то, что будет на сберкнижке (если будет). Ты отдала мне всю свою жизнь, и нет у тебя ни стажа, ни квалификации, ни пенсии — надо же тебе жить на что-то при твоём неважном здоровье. Вот и будет пока — библиотека, потом, может быть, — переизданье книг, но те, по закону наследования, будешь делить пополам с Котом.

Я понемногу пишу книжку советов, как тебе поступать с рукописями, книгами и прочим, чтобы на первое время не потеряться тебе без меня. Конечно, это советы только, а не «указания», и их стоит придерживаться, если они будут верны в нужный момент. Эти советы записаны в широкой записной книжке, присланной мне Алланом из Сирии, и разнесены по разным разделам. Всё это может или устареть, или оказаться недописанным, так что может быть использовано лишь постольку-поскольку.

Не говори никому, что после меня остались какие-нибудь литературные рукописи, чтобы не привлекать ничьего внимания. Зато говори, что осталось много архивов, писем, фотографий научных, которые тебе надо разбирать, подбирать по датам, расклеивать в альбомы долго, годами, так же, как и научную библиотеку. Всё это поможет оборонять квартиру, хотя, может быть, и не будут выталкивать, во всяком случае обороняться можно. Но если сама захочешь — перенеси на меньшую. Только никого не прописывай, кто бы ни просил, иначе испортить могут тебе всю жизнь.

А тебя, маленькую, нежную и тонкую, так легко обидеть или обойти, обжулить (как, впрочем, было легко и меня!), что это — главная моя тревога.

Очень опасайся всяких высказываний. Ты вспыльчива и можешь наговорить чего-нибудь, а, может быть, люди будут тебя специально провоцировать, чтобы потом арестовать или донести и воспользоваться каким-либо добром, особенно если считают, что у тебя 30 шубок и миллион на сберкнижке. Никто и не поверит, что мы с тобой ничего не накопили, кроме разве книг. Книги не жертвуй никому — денег тебе не пожертвуют. Английские книги не давай читать никому, иначе тебя могут (взявшие же «читатели») обвинить в распространении буржуазной литературы, пропаганде враждебных взглядов и под этим предлогом библиотеку конфисковать всю вообще, провокаторы появятся. А лепиться к библиотеке будут — те же фантасты, поэтому в том, что ты её ликвидируешь, нет ничего страшного, — иначе всё равно разворуют в наш милый век.

Говори всем, что ты её частично отдала, частью продай — это о литературной английской.

Вообще помни, что пока тебя будут рассматривать как вдову писателя И. Ефремова, к тебе могут лезть с разными вопросами и воспоминаниями. Ну, ты уже знаешь цену корреспондентам, и чем меньше им будешь говорить и доверять — тем лучше, ещё лучше, если почти ничего...

Если бы нашёлся настоящий хороший человек и ты бы вышла замуж, то было бы спокойнее. Но как бы не попасть на охотника за квартирой и 30-ю шубками, чорт их сволочи разберёт!

Я был тебе с рокового 1966 года плохим мужем, любимая моя. Начались бесконечные твои тревоги, потрясения, ночные страхи, бесконечная забота, как о больном ребёнке, сидение на одном месте, почти взаперти в квартире из боязни меня оставить.

Я ничего не мог дать тебе взамен — даже того мнимого обеспечения, которым якобы обладают писатели.

И уходя, больше всего беспокоюсь о том, что не смог создать тебе даже необходимого на несколько лет — десять, скажем, запаса денег. Словом — ничего.

И горько ещё, что не умею я писать как следует, чтобы передать миру всю неувядаемую прелесть твоей души, всю глубь заботы и добра, которыми ты окружила меня и так скрасила последние болезненные годы моей жизни. Я никогда не чувствовал себя, несмотря на неизлечимую болезнь, ни одиноким, ни больным — так нежно и добро ты обставила мою жизнь, всё время жертвуя всем своим, что так нужно было бы твоим наблюдательным глазкам, твоему живому уму и интересу к жизни.

Ты — радость, счастье, теплота, прекрасная ласка жизни моей.

Волк

[На обороте внизу листа:]

Прости меня, маленькая, — это не чувство вины, я не виноват, а досада на судьбу, которая не дала мне возможности хотя бы собственным творчеством показать тебе всю драгоценность твоей души, милый короткий смех, ласковые, трогательно маленькие руки, большие тревожные серо-зелёные глаза, смотревшие всегда в самую глубину души моей. Если бы только знала, насколько лучше я стал в жизни с тобой, то поняла, что созданием самых лучших своих произведений я обязан только тебе — тому высокому огню души, который ты сумела зажечь и поддерживать его во всех болезнях и невзгодах нашей с тобой жизни.

***

«ОГРОМНЫЕ ЗАИНДЕВЕЛЫЕ БЕРЁЗЫ...»[158]

Огромные заиндевелые берёзы начали слегка оттаивать.

И на ясном голубом небе веточки и ветви были переплётом толстой серебряной пряжи и жемчужного бисера.

На гибких кончиках ветвей повисли капли воды, горевшие алмазами высоко-высоко над головой, над снежными шапками и тёмными мохнатыми ветками угрюмых елей.

Чистейшая, сверкающая в глубокой голубизне, жемчужно-серебряно-алмазная сеть внезапно угасла. Закрывшееся тучами небо стало низким и более тёмным, чем земля... Зелень ёлок стала чёрной, таинственной, а голые кустарники убегали вдаль призрачными, клубящимися серыми полосами.

Крупные хлопья блестящего снега падали медленно, крутясь в безветренном воздухе.

И ярче прежнего алмазного терема засветились большие, ясные, яркие и чистые девичьи глаза, поднятые ко мне. Хлопья снега усеяли выбившиеся из-под шапки тёмные волосы блестящим венцом, снежинки таяли на кончиках длинных ресниц, на алом изгибе губ.

И свежий запах тающего снега от разрумянившегося лица, холодноватого над прямой чертой тёмных бровей... тёплый запах жизни от напоённых морозным воздухом волос.

Чудесный контраст холодной, сотканной из бесплотного света зимней красоты с горячей живой тканью покрывала Майи!

* * *

Заиндевелые огромные берёзы начали оттаивать, их ветви в ясном голубом небе переплелись серебряной, унизанной жемчужным бисером пряжей.

На гибких веточках повисли капли воды