Читать книгу - "Женский портрет - Генри Джеймс"

– Им не по вкусу, что в имущественном отношении брак неравный, они думают, что я влюблен в ваши деньги.

– Вы говорите о моей тетушке и о моем кузене? Откуда вы знаете, что они думают?

– Я ни разу не слышал от вас, что они довольны, а когда на днях я написал несколько слов миссис Тачит, она мне не ответила. Будь они в восторге, они как-то бы мне это показали, и поскольку я беден, а вы богаты, само собой напрашивается мысль, что этим-то обстоятельством они и недовольны. Но когда человек бедный женится на богатой, он должен ожидать, что ему поставят это в вину. Впрочем, мне все это глубоко безразлично, мне важно только – чтобы не было и тени сомнения у вас самой. Мне неважно, что думают обо мне те, от кого я ничего не жду, – скорей всего, я просто не способен заинтересоваться их мыслями. Видит бог, меня никогда это не заботило, так с какой стати должен я вдруг изменить себе, да еще сейчас, когда наконец за все вознагражден? Я не собираюсь делать вид, будто мне неприятно, что вы богаты, напротив, я в восторге. Я в восторге от всего, что принадлежит вам, о чем бы ни шла речь, о деньгах ли ваших или о достоинствах. Гоняться за деньгами отвратительно, но иметь их чрезвычайно приятно. Полагаю, однако, я достаточно доказал, какой я до них охотник: за всю свою жизнь не заработал ни гроша – даже никогда и не пытался, следовательно, я должен в меньшей мере внушать подозрения, чем чуть ли не все люди на свете, которые только тем и заняты, что корпят да гребут. Но, конечно, если им угодно подозревать меня – я разумею ваших родных, – в общем-то им это даже приличествует. Со временем они лучше узнают меня и оценят, как, впрочем, и вы. Мое же дело – не разжигать в себе злобы, а быть благодарным судьбе за жизнь, за любовь.

– С тех пор, как я полюбил вас, я сделался лучше, – сказал он ей как-то в другой раз. – Да, не стану отрицать, я сделался умней и снисходительней, добрей и веселей, даже в чем-то сильней. Раньше мне очень многого недоставало, и я сердился на то, что у меня всего этого нет. Рассуждая отвлеченно, я был вполне доволен, как уже говорил вам когда-то. Я льстил себя надеждой, что мне удалось ограничить свои желания. Но временами я приходил в раздражение, у меня бывали мерзкие, злобные, бесплодные приступы голода, неутоленности. А теперь я в самом деле доволен, даже не знаю, чего бы я мог еще пожелать. Представьте себе человека, который пытался в сумерках читать книгу, – и вдруг вносят лампу. Я проглядел глаза, изучая книгу жизни, и не нашел в ней ничего, что вознаграждало бы меня за все усилия, но теперь я читаю ее так, как надлежит, и вижу, что повесть эта восхитительна. Моя дорогая девочка, где найти слова, чтобы описать вам, какая, мне кажется, нас ожидает жизнь, какой у нас впереди долгий летний день. Итальянский день или, вернее, его послеполуденная пора, когда все окутано золотистой дымкой и начали удлиняться тени, когда в воздухе, освещении, ландшафте – во всем решчтелыю – разлита божественная нега, которую я люблю, сколько себя помню, которую теперь полюбили и вы. Клянусь, я просто не допускаю мысли, что мы с вами не уживемся. У нас есть все, чего может желать душа, не говоря уже о том, что мы обрели друг друга. У нас есть способность восхищаться прекрасным, есть и твердые убеждения. Мы не глупы, не мелочны, не обязаны платить дань скуке или невежеству. Вы чрезвычайно свежи, я чрезвычайно умудрен. Есть у нас и развлечение – моя дочурка; мы постараемся помочь ей свить себе гнездышко. Все так светло, тепло – как краски Италии.

Они без конца строили планы, оставляя при этом за собой право на бесконечную свободу действий; само собой разумеется, обосноваться они решили пока в Италии. В Италии они встретились, Италия была свидетельницей того, что они полюбили друг друга, Италия должна стать свидетельницей их счастья. Озмонд предан был Италии, как старинной знакомке, для Изабеллы знакомство это обладало всей прелестью новизны и обещало вознести ее в будущем на высшую ступень приобщения к прекрасному. Тяга Изабеллы к беспредельным просторам сменилась теперь сознанием, что жизнь пуста, если в ней нет личных обязанностей, нет цели, которая заставляет собрать воедино все душевные силы. Изабелла сказала Ральфу, что за прошедшие два года «видела жизнь достаточно» и 'ей это наскучило – наскучило наблюдать жизнь, вместо того чтобы жить. Куда девались все ее порывы, надежды, теории, жажда столь высоко ценимой ею независимости, зарождающаяся уверенность, что она так никогда и не выйдет замуж? Все поглотила более простая и насущная потребность, и ответ на нее разом отмел бесчисленные вопросы, утолил безудержные мечты. Он в единый миг все упростил, был ниспослан свыше, как свет звезд, и не нуждался ни в каких пояснениях. Достаточно и того, что она любит, что возлюбленный ее всегда будет с ней, что она может ему быть полезна. Она предалась ему со смирением, она выйдет за него замуж с гордостью; она не только брала, у нее было, что ему дать.

Несколько раз Озмонд привозил с собой в Кашины Пэнси, которая за год почти не выросла и почти совсем не повзрослела. Отец был, по-видимому, твердо убежден, что она так навсегда и останется ребенком; хотя ей минуло уже шестнадцать лет, он вел ее за руку и отсылал поиграть, пока он посидит и побеседует с этой красивой дамой. На Пэнси всякий раз было коротенькое платье и длинное пальто, и всегда казалось, что шляпа слишком для нее велика. Она с явным удовольствием шла быстрыми мелкими шажками до конца аллеи, потом возвращалась, глядя на наших собеседников с улыбкой, словно просила, чтобы ее похвалили. Изабелла раздавала похвалы щедрой рукой, привнося в них тот личный оттенок, который любящей детской душе необходим как воздух. За движениями этой Души Изабелла наблюдала так, будто и для нее самой многое от них зависело, – Пэнси уже воплощала в себе для нее часть предстоящего служения, часть той ответственности, которую она готова была на себя возложить. Отец Пэнси мерил дочь такой детской меркой, что не соблаговолил еще объяснить ей новый характер своих отношений с прелестной мисс Арчер.

– Она не знает, она даже не догадывается и находит вполне естественным, что мы с вами встречаемся здесь и прогуливаемся, как добрые друзья, – какая чарующая наивность! Такой я и желал видеть свою дочь. О нет, теперь я не назову себя неудачником, я дважды преуспел! Я женюсь на женщине, которую боготворю, и мне удалось воспитать дочь так, как я и хотел, в старом духе.

Он очень любил «старый дух» во всем без исключения; Изабеллу покоряла эта нота, звучавшая в нем особенно искренне, изящно, спокойно.

– По-моему, до тех пор, пока вы не сказали ей, вы не можете утверждать, что преуспели. Неизвестно еще, как она воспримет вашу новость. Она может прийти в ужас, почувствовать ревность.

– Этого я не боюсь. Вы и сами по себе ей достаточно нравитесь. Я хотел бы подержать ее еще немного в неведении и посмотреть, придет ли ей в голову, что если мы с вами не помолвлены, то нам следует поскорее это сделать.

Такое живописное, такое, можно сказать, пластическое понимание наивности Пэнси произвело глубокое впечатление на Изабеллу, которая больше была обеспокоена нравственной стороной. Это не помешало ей, однако, очень обрадоваться, когда несколько дней спустя он сказал, что поставил свою дочь в известность и что она очень мило по этому поводу изрекла: «Какая у меня будет чудесная сестра!» Она не выразила притом ни удивления, ни тревоги и даже, вопреки его ожиданиям, не расплакалась.