Читать книгу - "1759. Год завоевания Британией мирового господства - Фрэнк Маклинн"

В своей рецензии, датированной тем же летом, Тобиас Смоллетт, соперник-практик, сказал: труд Юма «включает соображения историка-философа в отображении деталей фактов, манере освещения каждого объекта. При этом ощутимо не нарушается ход изложения».

Но для дома Стюартов оказалось мало утешения в этом труде. В знаменитом споре (который продолжается и в наши дни) относительно того, принимала ли Мария, королева шотландцев, участие в заговоре с целью убийства своего мужа лорда Дарнли, Юм однозначно объявил Марию виновной.

В конце 1750-х и в начале 1760-х гг. было опубликовано огромное количество трудов по истории Британии. Помимо Юма, в этой области многое сделали Смоллетт и Уильям Робертсон, а также те, кто забыт в настоящее время (Роберт Генри, Катерина Маколей и Чарльз Кут). Даже Оливер Голдсмит попробовал свое перо в этом жанре.

После труда Юма, пожалуй, самой интересной стала работа — Уильяма Робертсона, друга Адама Смита, и лорда Кеймса, ученика Генри. Лорд Кеймс — еще одна ключевая фигура шотландского Просвещения. Он доказывал, что история до сих пор была основана на схеме четырех «этапов» развития человечества: сначала это охотники и собиратели, затем пасторальные номады (кочевники), следующей является сельскохозяйственная община и, наконец, современное (коммерческое) общество. В своей «Истории правления императора Карла V» Робертсон принял эту модель, доказывая, что так называемые «Темные века» — возврат от сельскохозяйственного к пасторально-кочевническому этапу, символом которого являются готы, вандалы и франки. Возрождение земледелия стало колыбелью средневекового феодализма, но в то же время в чреве сельскохозяйственного общества уже созревал четвертый этап — средиземноморские государства в Венеции и Генуе. А они возвещали общую коммерческую цивилизацию в Западной Европе на четвертом этапе.

Если экономику сэра Джеймса Стюарта можно рассматривать как протомарксистскую, то и к этому можно отнести и превосходство «способов производства», особое подчеркнутое Робертсоном (хотя последний никогда не использовал такой термин).

Кеймс и Робертсон объясняли разнохарактерность современного общества с точки зрения своей фундаментальной модели. Именно поэтому кланы горцев Шотландии и ирокезы находились еще на пасторально-кочевническом этапе развития, Россия — на сельскохозяйственном этапе, но Британия и Франция, два соперника за мировое господство, совершенно определенно вступили на коммерческий этап.

Подчеркивание Кеймсом и Робертсоном «этапов в истории» оказалось плодотворным: оно оказало влияние на работу Гиббона, посвященную упадку и разрушению Римской империи. А его далекое эхо звучит в работе Арнольда Тойнби «Исследование истории», созданной в двадцатом веке.

Совершенно ясно, что подчеркивание «способов производства» ничем не могло послужить делу якобитов. Ведь британскую историю истолковывали без упоминания «божественного права королей», а с точки зрения чисто случайного (непредвиденного) пожалования земель.

Но если якобитам было мало утешения в работах Юма, Кеймса или Робертсона, еще меньше они могли извлечь из работ Адама Смита. Тот вообще не проявлял никакого интереса (даже подразумеваемого) к судьбам дома Стюартов.

По общему мнению, самым важным трудом шотландского Просвещения в 1759 г. стала работа Смита «Теория моральных чувств». Ее он сам считал значительно выше своей намного более известной работы «Исследование о природе и причинах богатства наций», опубликованной на семнадцать лет позднее.

На Смита глубокое влияние оказали и его старый учитель философии Фрэнсис Хатчисон, и Юм. Но оба наставника придерживались противоположных взглядов на природу морали. Смит хотел найти способ примирить противоречивые точки зрения.

Хатчисон доказывал: мораль является врожденным свойство человека. Но Юм подчеркивал: мораль, в сущности, представляет систему поощрений и наказаний, налагаемых обществом на индивидуума извне.

Важно ясно представлять, что для Смита философия морали означала разработку объяснения действий и практики, традиционно называемых «моралью». Следовательно, это стало эмпирическим исследованием человеческой истории, а не нормативным вопросом, где требуется доказать соответствие критерию «правого» дела (как принято в современной теории этики).

Столкновение между Хатчисоном и Юмом, которое беспокоило Смита, по сути было древней стычкой между принципами эпикурейцев и стоиков. Стоики утверждали, что мораль приходит к людям естественным образом, когда они постигают основной порядок вселенной. Эпикурейцы придерживались точки зрения, что человеком движут личные интересы, а мораль — лишь инструмент, позволяющий убедиться в том, что личный интерес или эгоизм не превращается в самоуничтожение.

Адаму Смиту нравилась убедительность обеих точек зрения. Естественная мораль стоиков, безусловно, поддерживает людей, живущих небольшими сообществами или в городах-государствах вроде упомянутых Руссо в сочинении «Об общественном договоре». Но в больших современных обществах в полную силу вступает эпикурейская традиция регулирования личных интересов (эгоизма).

Смит полагал, что две различные точки зрения можно примирить с помощью так называемого «чувства товарищества» и того, что мы назвали бы сопереживанием, умением поставить себя на место другого. Так как мы способны отождествлять себя с другими людьми, то существенная функция общества заключается в том, чтобы правдиво изображать себя, отражаясь в нем как в зеркале.

«Разве можно представить, — писал Смит, — что человеческое создание может развиваться и достигать зрелости в каком-то уединенном, изолированном месте, не взаимодействуя с другими представителями своего рода, чтобы человек не мог думать о своих собственных характерных отличиях иначе, чем о красоте и безобразии собственного лица».

Он полагал: общество позволяет нам (как позднее сформулировал это Бёрнс) «увидеть нас, как видят нас другие». С точки зрения морали мы все двойственны, так как одновременно стремимся к удовлетворению собственного интереса (эгоизма), но учитываем воздействие на других. Мы одновременно являемся судьями и подвергаемся суду, а эго нуждается в одобрении нашего собственного суждения о себе (того, что на обычном языке называют сознанием).

Это привело Смита к созданию его главного принципа. Все мыслители шотландского Просвещения одобряли такой принцип: по Юму это было «мнение», а по Смиту — «воображение».

Воображение представляет собой то, что позволяет нам изваять специфическую человеческую сферу в природном мире. Мы стремимся к порядку, а наше воображение представляет собой средство, которое позволяет нам удовлетворить это стремление. Поэтому в некотором отношении искусство, наука, технология и религия — часть той паутины, которую мы плетем, чтобы создать категории в этом мире. Чем богаче наше воображение, тем более глубокое чувство товарищества может развиваться у нас. Следовательно, тем счастливее мы становимся, воспринимая ощущение счастья, возникающее у других: «Наше воображение в период мучений и страданий, как полагают, ограничено и сосредоточено в пределах нас самих. Расширяясь во времена процветания и спокойной жизни, оно распространяется на все вокруг нас. Мы любуемся удобствами и красотой, царящей во дворцах, и сдержанной экономичностью величия, восхищаемся тем, как все приспособлено для спокойной жизни, предвосхищает все потребности и исполняет все желания… Естественно, наше воображение будоражится [спокойствием и красотой], порядком, правильным и гармоничным развитием системы, машин и механизмов, с помощью которых все создано».