Читать книгу - "Близко-далеко - Иван Михайлович Майский"

— Багдад — очень древний город: ему около четырех тысяч лет. Он многих владык видел на своем веку: вавилонян, египтян, арабов, монголов, персов, турок, англичан… Самой блестящей эпохой в истории Багдада были примерно три столетия — от девятого до двенадцатого века нашей эры: время Гарун-аль-Рашида и его наследников. Арабские хроники передают, что население Багдада в те времена доходило до двух миллионов человек, а по расцвету искусств, наук, литературы Багдад соперничал с испанской Кордовой. Но потом, в начале шестнадцатого века, пришли турки и все разрушили. Они разрушили и город, и замечательную систему искусственного орошения, на которой покоилась до того экономика страны; они перебили и увели в рабство бо́льшую часть населения. От этого удара Багдад уже больше никогда не мог оправиться… А в двадцатом столетии сюда пришел британский империализм. Он тоже сделал свое дело. Результаты — перед вами…

Когда прогулка по Багдаду была закончена, заехали в большое кафе европейского типа. Пили кофе с ликером, ели пирожные.

Вдруг Люсиль, которая почти все время помалкивала, взволнованно обратилась к Макгрегору:

— Можно мне подойти, к тому столику?.. Там сидят мои знакомые девочки с мамой.

Получив разрешение, она быстро скользнула между столиками кафе и присоединилась к своим подругам.

Макгрегор засмеялся:

— Ну, теперь Люсиль сделает полный доклад о вас и мамаше и дочкам.

Действительно, девочка с большим жаром что-то рассказывала своим знакомым, а ее подруги осторожно и как бы невзначай бросали в сторону русских любопытные взгляды.

— Славная девочка! — улыбнулся Степан. — И такая живая! Я представлял себе английских детей немного флегматичными.

— Да ведь Люсиль не чистокровная англичанка, — ответил Макгрегор. — Ее отец шотландец, а мать гибралтарка.

— Гибралтарка? — удивился Степан и даже перевел это открытие Потапову, который, не зная языка, сидел и размышлял о чем-то своем.

— Да… вы, конечно, не знаете… — усмехнулся Макгрегор. — Что такое Гибралтар? Это скала, занимающая три квадратные мили. Со всех сторон она окружена Испанией, и на протяжении двух с половиной веков[2] там происходило естественное смешение национальностей. В результате возникла особая этническая группа — гибралтарцы. Но, видимо, испанская кровь оказалась сильнее английской: почти все гибралтарцы брюнеты и отличаются большой живостью характера. Отец Люсиль, гидроинженер, в молодости служил в Гибралтарском порту. Там-то он и нашел себе жену.

Когда все вернулись домой, Люсиль, несмело подойдя к Тане, спросила:

— Миссис Петрова, не хотите ли вы посмотреть мое хозяйство?

— О, у тебя, оказывается, есть свое хозяйство! Конечно, я хочу на него взглянуть.

Люсиль сразу повеселела, взяла Таню за руку и повела в сад, расположенный за домом. Здесь к девочке радостно бросился белый остроносый шпиц. Высоко прыгая, он норовил лизнуть Люсиль в нос. А она весело отбивалась и кричала:

— Дэзи, Дэзи, постой!.. Тише, тише!

Потом все втроем — Люсиль, Таня и присмиревший Дэзи — подошли к клумбе с яркими и пестрыми цветами.

— Это моя клумба! — с гордостью заявила Люсиль. — Я сама ее вскапывала, сажала цветы, выпалывала сорняки…

Неподалеку от клумбы бил фонтан. Струи его падали в мраморный бассейн с золотыми рыбками.

Девочка вытащила из кармана хлебные крошки и стала бросать их в воду. Рыбки метнулись к добыче и закружились веселой стайкой.

Вдруг девочка как-то странно свистнула и прислушалась. Снова свистнула… Листья зелени под одним кустом зашевелились, из-под них выползла большая черепаха. Медленно, вразвалку приближалась она к Люсиль и, вытянув змеиную шею, смотрела на девочку черными глазками.

— Я ее зову Баба, — сообщила Люсиль, присаживаясь на корточки подле черепахи. — Она очень старая. Говорят — ей больше ста лет. — И, похлопав ладошкой по крепкому клетчатому панцирю, ласково сказала: — Подожди, Баба, немножко. Я тебе скоро принесу что-то очень вкусное…

Люсиль подняла на Таню свои большие синие глаза и сообщила:

— У меня есть еще еж. Колючка… Но он показывается только вечером или ночью, а днем его ни за что не найти… А теперь, миссис Петрова, пойдемте в мою комнату, — мне хочется все показать вам, все мои вещи!

— Ну что ж, пойдем, — согласилась Таня.

В большой и светлой комнате Люсиль стояли две кровати, покрытые белоснежными одеялами. В углу был шкаф для платья, а напротив висело длинное и узкое зеркало. На маленьком столе находились письменные принадлежности и две вазы с цветами. Над столом висела книжная полка. Все было чисто, уютно и как-то особенно свежо.

А что ты сейчас читаешь? — спросила Таня.

— Я люблю Киплинга, — ответила девочка и, взяв со стола книжку, протянула ее Тане. — Особенно мне нравится рассказ «Elephant Boy»[3].

— А Диккенса ты знаешь? — поинтересовалась Таня.

— Мистер Макгрегор недавно дал мне прочитать «Оливера Твиста». Но там все так печально… — разочарованно протянула Люсиль.

— А русских писателей ты читала?

— Русских? — Девочка задумалась, но потом, видимо вспомнив что-то, радостно закивала головой. — Мистер Макгрегор дал мне рассказы Горького… Очень интересно! Мне особенно понравилось, как один человек вырвал свое сердце и бежал с ним по лесу, а из сердца сыпались искры. Обязательно прочитайте про это! — любезно посоветовала она Тане. — Но только… как же он это сделал? Ведь ему было очень больно… — Она помолчала, смешно наморщила в раздумье высокий лоб. И вдруг, позабыв и о Горьком и о Киплинге, Люсиль спросила: — Как ваше имя, миссис Петрова?

— Татьяна.

— Татиана? — медленно повторила Люсиль, точно прислушиваясь к звукам этого слова. — Татиана… Очень красивое имя! — И, что-то вспомнив, весело воскликнула: — Вы шутите, миссис Петрова! Вас зовут не Татиана… Ваш муж зовет вас как-то иначе.

— Мой муж? — рассмеялась Таня. — Да, он зовет меня Таня. Это по-русски уменьшительное от Татьяны.

— Танья?

— Не Танья, а Таня. Повтори.

Но, сколько Люсиль ни повторяла, иначе у нее не получалось. Только «Танья».

Она снова затихла, потом неожиданно бросилась к Тане и прошептала ей прямо на ухо:

— Я люблю вас, миссис Петрова! Можно мне звать вас Танья?

— Конечно, можно!..

Таня была тронута теплотой этой милой девчурки и, точно желая чем-то ответить на порывистое проявление детской сердечности, сказала:

— A y меня есть сын… Ему четыре года.

Она вынула из сумочки фотографию Вани и показала ее Люсиль. Та долго рассматривала карточку и потом