Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

Со свитком пергамента в одной руке и цветами в другой я бросилась через пьяцца Сфорца, взлетела по лестнице и без стука ворвалась в комнату – но Альбина уже снова впала в беспамятство, едва слышно бормоча нечто невнятное. Рутилио упал перед ней на колени, уткнувшись лицом в матрас. «Альбина, – выкрикнула я, – Альбина, Альбина!» Не могли же мы расстаться с нею вот так, без примирения, не избавившись от горечи, что повисла между нами!

И все-таки те обидные слова стали последними, что сказала мне любимая сестра. Три дня спустя, 4 июня, Альбина умерла от родильной горячки, так и не приходя в сознание.

Мать подыскала женщину, недавно потерявшую ребенка, и попросила меня отнести ей Филиппо. Джустина завязала ему подгузник, надела распашонку, Маргерита приготовила пеленки. По страдальческим личикам племянниц я поняла, что они уже успели свести пугающее знакомство со смертью. «Возвращайся скорее, Пиппо, – пропела Маргерита, кладя в колыбельку тряпичную куклу. – Мы ждем тебя!» А Джустина шепотом спросила, не позволю ли я ей навещать младшего брата, отнявшего у них мать.

Кормилица жила в переулке близ церкви Святых Викентия и Анастасия, у самой апсиды, и, постучавшись к ней, я не могла не вспомнить о Томмазо, первенце моего кузена. Прошло шестнадцать лет, а история словно повторялась, демонстрируя прискорбное отсутствие воображения. Альбина, как и Томмаза, скончалась родами. Но Филиппо не должен был умереть, как прежде Томмазо. Это сделало бы жертву сестры бессмысленной.

«Выходи за меня», – сказал мне Дандини в день похорон сестры. Церковь Святых Келсия и Юлиана мы занавесили черным и фиолетовым, укрыв все колонны и стены; потратили два увесистых кошелька на свечи вокруг катафалка. Нам хотелось, чтобы Альбину хоронили как знатную даму, пускай знатной дамой ей не довелось прожить и дня. Свечи белого воска, самые дорогие, размером с детскую ручку, озаряли изможденное лицо Рутилио ясным, как день, светом.

«Я прошу тебя об этом перед распятием, самым драгоценным украшением здесь, ведь ты и сама – драгоценность. Я не умею жить без женщины. А моим девочкам нужна мать. И лучше тебя мне не найти. Альбина тоже была бы рада».

Что ж, так и есть, но вовсе не потому, о чем подумал Дандини. К концу жизни сестра меня возненавидела. Уступив свое место, она бы мне отомстила. Я протянула руку, позволив пламени свечи обжечь мне пальцы. И отказала.

На первое общее собрание Академии меня провожал Базилио. Мое участие нигде не зафиксировали: ведь женщины права голоса не имеют, что их считать. Не помню даже, о чем шла речь. Совсем скоро я бросила слушать и только глазела по сторонам. Бранди, Гальярди, Гримальди, Чези, Кьяри, Коцци, Галеструцци, Виотти: теперь художники, которым доставались лучшие в Риме заказы, были моими коллегами. Базилио через нотариуса добился включения в списки академиков и держался так, будто именно он в июне успешно прошел испытание. Подмены никто не заметил. Если чье-то присутствие 23 сентября в церкви Святой Мартины и можно было счесть неуместным, оскорбительным и неподобающим, то не его, а мое.

Следующие заседания брат посещал один. Пройдя в Академию по списку художников, он строил из себя архитектора: продвигал идею строительства нового города, показывал чертежи церквей и дворцов, ораториев и фонтанов, предлагал ученым собратьям убедить папу строить новую Пьенцу, новый Кастро не в безлюдной глуши, а на обширных пустошах за стенами Аврелиана – иначе говоря, превратить Рим в идеальный город XVII века. Базилио вмешивался в каждый вопрос, спорил, всячески демонстрируя готовность посвятить себя восстановлению престижа учреждения. Домой он вернулся, задрав нос. И долго рассказывал, что произвел на собравшихся поистине убийственное впечатление.

Филиппо умер 4 октября. Его, милостью архипресвитера, похоронили при церкви Святых Викентия и Анастасия, даже после смерти не дав воссоединиться с матерью. В начале года Рутилио женился снова – на соседке, Вирджинии Полицци, такой же очаровательной и жизнерадостной, как моя сестра, к тому же почти на тридцать лет моложе. Я пожелала ему удачи, поздравила с выбором невесты, но на свадьбу не пошла. Как и Базилио. Он в те дни был слишком занят: при поддержке Нери, воспылавшего к нему симпатией, мой брат сумел добиться избрания секретарем Академии Святого Луки. Дома он хвастал этим, как заслуженным триумфом. Я же напомнила, что членство ему досталось не самым обычным путем. «Мы, Бриччи, все самозванцы, – язвительно осадил меня Базилио. – По природе и по необходимости. Обычным путем мы ничего не добьемся».

Вирджиния одного за другим произвела на свет восемь детей: вторая – девочка, остальные – мальчики. Рутилио по-прежнему плодил их с радостью, а хоронил с грустью. Вот только и выжившим он уже мало что мог предложить. Осталась только фамилия, но эта валюта успела выйти из обращения. Дандини-старший давным-давно вернулся во Флоренцию, а его друзья-художники, вроде Лоренцо Гонсалеса и Анджело Бронкони, имевшие в Академии Святого Луки некоторый вес, либо состарились и наслаждались заслуженным отдыхом, либо обратились прахом и пеплом. Брат Джулиано, торговавший картинами, слег и почти не работал; лавку он передал зятю Джойе. Сам Рутилио придумал фронтоны для нескольких благотворительных учреждений, но Борромини все их отверг и ни на одну из своих последних строек Дандини не позвал.

Его самый титулованный покровитель, монсеньор Джованни Баттиста Спада, бывший римский губернатор, а после – епископ и патриарх Константинопольский, впал в немилость вместе с Барберини, и папа Памфили отправил его в провинцию, подальше от курии. По возвращении в 1649 году он согласился стать крестным отцом дочери Рутилио, Маргериты, но должностей при дворе уже не занимал и помочь куму ничем не мог. Даже добившись восстановления в правах и заполучив алую шапку, Спада – будучи однофамильцем, а вовсе не родственником щедрых покровителей Борромини, – оставался лишь бедным кардиналом и пекся больше о сохранении своего скромного состояния, нежели о субсидиях художнику или крестнице. По той же причине он не спешил представить Рутилио ко двору королевы Кристины, которую регулярно навещал, а лишь звал поиграть в шары в дворцовом саду. Кардинал был настоящим бойцом и не допускал мысли о проигрыше равному. Однако унижение – и намеренно упущенные за пределы поля шары, что вызывало язвительные насмешки его высокопреосвященства, – так и не принесли Дандини работы, а Маргерите – приданого.

Заботу об Альбининых дочерях мы с матерью и братом взяли на себя. Рутилио ни разу не выплатил нам их содержания, не поучаствовал в образовании. В свете его не осуждали. В сущности, так поступали все отцы: сыновьям доставалось хоть что-то, пускай и крайне мало, дочерям же – ничего. Бриччо был исключением, но я поняла это слишком