Читать книгу - "Мариана - Моника Диккенс"

быть где-то совсем рядом. – Она прошла несколько метров, с недоумением глядя по сторонам. Странно, как она могла забыть одни вещи и так отчетливо помнить другие? Конечно же, они спускались со стенки, перепрыгивали через ту канаву, бежали мимо того дуба и потом… – Она остановилась, с ужасом глядя на большой пень.

Дерево с качелями было спилено. Его ужасный, печальный пень был плоским и чистым, как свежий надгробный камень. Что случилось с ним? Значит, это его обломки лежали в боксе, где когда-то стояла Джой в зимней попоне, и из ее ноздрей вырывалось теплое, пахнувшее яблоками дыхание? Нежели тот сук, на котором Мэри так любила сидеть в летние дни, был брошен в камин, и нынешний богач грел возле его пламени свои пятки?

Мэри сжала руку Сэма.

– Пойдем. Пойдем скорее отсюда. Я не могу смотреть. Это просто невыносимо. – Они побежали через парк, поскальзываясь на жесткой траве. Когда они взбежали вверх на три террасы, ей показалось, что дом и сад цепляются за нее, просят не бросать их, остаться и сделать их такими, какими они были когда-то.

– Все нормально, милая. Не плачь. Не плачь, любовь моя, – уговаривал Сэм, но понимал, что ей хочется поскорее уехать. Он втащил ее на последний склон, схватил в охапку, посадил в машину и, не глядя на нее, понесся прочь. Выехав за ворота, он вышел, закрыл их и быстро сел за руль.

Мэри оглянулась только один раз, перед тем как он поехал вниз по авеню.

– Но Чарбери такое маленькое, – растерянно прошептала она.

Глава девятая

– Счастливой невесте солнце сияет, – пропела Дорис, со стуком поднимая жалюзи в спальне Мэри. За окном лил дождь. – Кто бы мог подумать, что в июле будет такая погода, а?

Мэри давно проснулась; она не спала с шести утра, но закуталась в одеяло и притворилась спящей. Не обращая на это внимания, Дорис все равно подошла к кровати, по дороге споткнувшись о шлепанцы.

– Мадам говорит, что неплохо бы вам съесть чуточку омлета. Кофе и грейпфрута недостаточно, считает она.

Мэри слегка высунулась и посмотрела на Дорис одним глазом.

– Дорис, там на самом деле дождь?

– Еще какой! – кратко ответила Дорис. – Никогда не видела ничего подобного.

Неприятно услышать об этом в утро свадьбы, но ей ничто не могло помешать. Даже землетрясение. Мэри откинула одеяло и села, вытащила из-под поясницы старого медведя, с которым она по-прежнему не расставалась, и усадила его на подушку.

– Я не фанат омлетов, – сообщила она, внезапно ощутив такую симпатию к пучеглазой Дорис, что ей захотелось ее обнять. – А что вообще невесты едят в день свадьбы? Вот, например, ваша сестра, когда выходила замуж за Сисила?

– Ну, вообще-то, она любит сардины. Всегда их любила. И наша Нелл тоже. Но только не Сисил. Он видеть их не может. Мать говорит, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу Сисила уж точно не вымощен сардинами. Смех да и только! Видели бы вы меня… – Затянутый катарактой глаз Дорис затуманился воспоминаниями. Она могла сплетничать все утро, если дать ей шанс.

– Не уверена, что съела бы сейчас сардину, – быстро ответила Мэри. – Вот сосиску я бы съела. Давно я не ела их на завтрак. Они у нас есть?

Дорис кивнула.

– Но это тяжелая пища. Не по мне.

Мысль была приятная. Когда Мэри наконец избавилась от Дорис, сделав вид, что услышала, будто кто-то позвонил в заднюю дверь, она набрала номер Сэма и не удивилась, что он тоже заказал сосиски. Они всегда совпадали в мелочах, например просыпались утром в одно и то же время, выбирали ту же самую еду, когда не были вместе, а иногда оба начинали говорить одновременно и точно теми же словами. В те долгие, одинокие недели, когда он с миссис Ван де Мейер был в Америке, в Уайт-Плейнс, так происходило всегда. Они обнаружили это потом, когда воссоединились и сравнили свои записи. Однажды Мэри проснулась под стук молочника, а в ее голове зазвучала песня, которую она не слышала много лет. Одна из коротких и печальных французских песенок, которые пел в «Шехерезаде» русский певец. Потом она обнаружила, что Сэм тогда же – в два часа ночи по американскому времени – слушал в нью-йоркском ночном клубе того же певца, и тот пел ту же самую песню. Подобные совпадения ее больше не удивляли. Странно, если бы их не было.

Когда Дорис принесла ей завтрак, на подносе лежало несколько писем и телеграмм. Жизнь была восхитительной. Одна телеграмма пришла, как ни удивительно, из Далвича. Бабка отправила простое поздравление – так дешевле. Бедной старой Энни, с ее слабыми лодыжками, пришлось, то и дело спотыкаясь, тащиться под дождем в такую даль на почту.

Много лет бабкин мир был ограничен стенами «Лавродома», а когда она заболела, сузился до затхлого музея ее спальни. Она лежала на своей высокой кровати, похожей на катафалк, совсем как в чистилище: живая и все же не совсем. Энни пробормотала, что «у бедной старой леди ясный ум», но вообще-то он и прежде не очень заявлял о себе – еще до того, как она окончательно залегла в постель в своем косо сидевшем на голове кружевном чепце.

Когда Мэри повезла Сэма в Далвич представить его бабке, та сделала вид, что он ей понравился, но Мэри видела в ее глазах то прежнее, цепкое выражение, сопровождавшееся бессвязными фразами – несомненный признак, что в ее голове были недобрые мысли.

– Какая приятная вещица, – проговорила старуха, пренебрежительно глядя на колечко из-под помятых кружев. – Сними-ка его и дай мне посмотреть.

Мэри вопросительно взглянула на Сэма, с неловким видом стоявшего по другую сторону кровати. Она ни разу не снимала с пальца кольцо после того, как Сэм надел его ей в то рождественское утро. Сэм беспомощно пожал плечами, заранее смирившись со всем, что может случиться в этой ужасной комнате со зловещей мебелью и ветхими занавесками, готовыми рассыпаться в пыль от прикосновения (прямо-таки декорации для сюжета Эдгара По), и Мэри, виновато глядя на Сэма, сняла кольцо с пальца и подумала, что Сэм выглядит неприлично здоровым на фоне этой спальни.

Когда она протянула кольцо бабке, старая леди секунду повозилась с ним и тут же уронила на пол. Мэри понимала, что ничего не поделаешь, и, ползая по вытертому ковру в поисках кольца, задыхалась от пыли и злости. Зачем бабка попросила, если знала, что не сможет его удержать?

Когда