Читать книгу - "Барочный цикл - Нил Стивенсон"

само собой, подразумеваю то, о чём доктора Уотерхауз и Лейбниц говорили раньше, то есть часы. Слово «вегетативный» я употребляю в древнем смысле применительно ко всему одушевлённому, живому, растущему. Оно описывает воспроизводящий и творческий процессы. Часы, даже самые лучшие, встают, когда кончается завод. Механический мир подвержен распаду. В противоположность тенденции к упадку должен существовать некий творческий принцип: активное семя, тонкий дух. Невообразимо малые его количества, действующие в несравнимо больших объёмах безжизненного инертного вещества, производят сильнейшие, даже чудесные преобразования, которые я называю общим словом «вегетация». Так же как общий принцип тяготения проявляется бесчисленными способами — в приливах, орбитах планет и траекториях пуль, — так и все, кто знает, куда смотреть, увидят вегетативный принцип в самых разных местах. Возьмём пример, о котором мы беседовали раньше: летательный аппарат, сделанный из искусственных мышц, будет механическим устройством и, полагаю, рухнет, как дохлая птица. Если такой аппарат полетит — для чего он должен чувствовать каждое колебание воздуха и правильным образом отзываться, — я вынужден буду в конечном счёте приписать это действию некоего вегетативного принципа. Однако Даниель правильно считает, что тот же принцип относится и к таким вещам, как души, чудеса и некоторые особо глубинные и дивные химические превращения.

— Но считаете ли вы, что в конечном счёте действует некая физическая субстанция — то, что можно увидеть и потрогать?

— Да, считаю, и я её ищу. Более того, я думаю, что знаю, где искать.

Тут Исаак повернулся, чтобы гневно взглянуть на Даниеля, но принцесса этого не увидела, потому что смотрела на Лейбница.

— Барон фон Лейбниц, — проговорила она, — можно ли примирить ваш взгляд со взглядом сэра Исаака?

Лейбниц вздохнул.

— Неловко сказать. Мне всё это представляется последними тыловыми боями доброго христианина, отступающего перед натиском механической философии.

— Вы кардинально заблуждаетесь! — вскричал Ньютон. — Есть механическое, и есть вегетативное. Я изучаю и то, и другое.

— Вы уже уступили половину поля боя механическому.

— Это не уступка, сударь. Или вы не читали мои «Начала»? Существует механический мир, и его описывает механическая философия.

— Доктор Уотерхауз скажет, что механическая философия описывает не половину, но всё, — произнёс Лейбниц. — Я придерживаюсь противоположного взгляда, согласно которому всё вегетативно, а то, что мы считаем механическим, есть лишь внешнее проявление процессов, совершенно не механических.

— Мы ждём внятного объяснения, — сказал Исаак.

— Философы механического склада разбивают всё сущее на атомы, которым приписывают свойства, на их взгляд рациональные, то есть механические: массу, протяжённость, способность соударяться и слипаться, исходя из чего пытаются объяснить притяжение, души и чудеса. Такой подход приводит их к затруднениям. Я же разбиваю всё сущее на монады и приписываю им свойства, которые некоторые назвали бы присущими душе: способность воспринимать, осмысливать свои перцепции, решать и действовать. С помощью монад несложно объяснить всё, представляющее такое затруднение для атомистической философии — всё, что вы записываете в разряд вегетативного, включая нашу способность мыслить, решать и действовать. Однако трудно объяснить то, что в атомистической философии до идиотизма просто и очевидно. Например, пространство и время.

— Пространство и время! Два мелких упущения, которых никто, вероятно, и не заметит, — проворчал Ньютон.

— Позвольте сказать, что ваша концепция пространства совсем не так логична, как представляется на первый взгляд, — начал Лейбниц, явно выпаливая первый залп очередного длинного аргумента. Однако прежде чем он успел продолжить, дверь отворилась. На пороге стоял Иоганн фон Хакльгебер, весьма выразительно держа в руках письмо. За спиной у него, прижав к губам кулак, расхаживала Элиза.

Принцесса Каролина посмотрела Иоганну в глаза и склонила голову набок. Она не сказала «Я же просила меня не беспокоить», но слова эти угадывались так ясно, что все повернулись к Иоганну, ожидая немедленных извинений. Однако тот лишь поднял брови и не двинулся с места.

Каролина закрыла глаза и вздохнула. Ньютон, Лейбниц и Уотерхауз посторонились, пропуская её к двери. Все они разом поняли, что столь значимым могло быть письмо лишь от одного человека: Каролининого тестя, ещё не венчанного короля Англии.

— Доктор Уотерхауз, пожалуйста, возьмите на себя роль моего рыцаря и доведите это дело до конца, — сказала принцесса и вышла.

— Трудноватая задача, — проговорил Даниель, когда дверь за нею затворилась.

— Отнюдь, — возразил Ньютон, — если только вы отдадите мне Соломоново золото.

— Еврей, состоящий на службе у царя… — (Даниель не хотел произносить имя «Соломон» из боязни вызвать у Исаака всплеск хилиастических чувств), — определил, что первая партия карт была изготовлена из золота с более чем обычным удельным весом, и распорядился, чтобы все следующие карты делали из того же металла. Кара за ослушание будет неумолимой и по-русски жестокой. Если б не это, я охотно обменял бы золото на обычное, ибо не верю в его особые свойства.

— Тогда как вы объясняете своё воскрешение Енохом Роотом в 1689-м?

— Что?! — изумился Лейбниц.

— Или, — продолжал Исаак, — из всего написанного Гуком за целую жизнь вы не поверили только этим словам?

— Гук пишет, что Енох дал мне какое-то лекарство, и оно помогло.

— Помогло?! Ну и умеете же вы приуменьшить, Даниель!

— Это могло быть что-то… или ничего. Известны случаи, когда якобы умершие люди оживали через несколько минут.

— Я терпеть не мог Гука, — сказал Исаак, — но даже я признаю его самым внимательным наблюдателем из всех, когда-либо живших на земле. Неужто я поверю, что он не сумел отличить живого пациента от умершего?

— Я вижу, что вы тверды в своём убеждении, так какой смысл спорить?

И Ньютон, и Лейбниц расхохотались.

— Что тут смешного? — спросил Даниель.

— Вы заставили нас спорить несколько часов кряду! — воскликнул Лейбниц. — А теперь, когда перед вами поставили трудный вопрос, вы говорите, что не видите в нём смысла.

— Мне нужен лишь маленький образчик, Даниель, — сказал Ньютон. — Не забывайте, что я много лет искал исчезающе малые следы этого вещества в образцах с огромной примесью других, в том числе низких, металлов. Мои методы близки к совершенству. Я не прошу брусок, только унцию