Читать книгу - "Аденауэр. Отец новой Германии - Чарлз Уильямс"

Не отрицая способностей Аденауэра как политика, Фергюсон отметил и другое — запомнившееся ему высказывание кёльнского бургомистра: «Мы никогда ничего не забудем и не успокоимся, пока не добьемся реванша — пусть на это потребуется пять, десять или двадцать лет». Престарелый вояка сформулировал свои выводы достаточно недвусмысленно: «Я абсолютно убежден в том, что ненависть к Англии была и остается самым глубоким чувством в его душе, усомниться в этом можно только в одном случае — если ныне это совсем другая личность, чем двадцать пять лет тому назад. Он умен, хитер, прирожденный интриган и в целом человек очень опасный. Положиться на него никак нельзя, и в отношениях с ним наши власти должны проявлять максимум осторожности».

Разумеется, это послание можно было списать в архив как типичный образец старческого ворчания или даже маразма, в конце концов его автор умудрился сделать ошибку даже в написании собственной фамилии. Однако в данном случае в Форин офис решили подстраховаться: «телегу» не только переправили в штаб-квартиру английского оккупационного контингента, но и потрудились навести соответствующие справки. Обращение к архивному досье выявило, в частности, что с преемниками Фергюсона Аденауэр установил достаточно ровные отношения (а с Джулианом Пигготом прямо-таки почти сердечные), но, с другой стороны, в 1926 году он проводил уходящих оккупантов такой речью, которую трудно было назвать иначе, чем подстрекательской. Соответствующая информация тоже ушла в штаб-квартиру английской зоны.

Насколько аутентичен был нарисованный Фергюсоном образ Аденауэра как крайнего англофоба? Верно: он осуждал англичан (как, впрочем, и французов) за то, что те попустительствовали Гитлеру — в частности, при оккупации Рейнской демилитаризованной зоны в 1936 году, он негодовал по поводу ковровых бомбардировок его родного Кёльна британской авиацией, но в то же время, вспомним, с полным доверием относился к передачам германской службы Би-би-си. Верно: в мае 1945 года в одном из частных разговоров он отозвался о Черчилле как человеке, который «ненавидит немцев», а о Сталине — как «друге Германии». Однако было бы явной натяжкой на основании этих случайных высказываний (разумеется, по существу своему абсолютно не отражавших истину) характеризовать его тогдашние взгляды как «антибританские» либо тем более как «просоветские».

Фактом, однако, оставалось то, что Аденауэр всегда плохо знал реалии внешнего мира, а двенадцать лет полной изоляции от него — с 1933 по 1945 год — только увеличили степень его невежества в этом плане. На более рациональной основе складывались его представления и оценки, касающиеся собственной страны. Двенадцать лет фактического заточения усилили в нем антипатию ко всему прусскому. У него сложилось достаточно глубокое мнение на тот счет, что именно прусский милитаризм проложил дорогу Гитлеру, что прусская бюрократия проявила крайний эгоизм и глупость перед лицом нацистского вызова, что единственным способом положить конец прусской гегемонии в Германии является формирование некоей франко-германской общности — то, о чем он думал еще после Первой мировой войны. Еще сильнее в нем стала проявляться приверженность интересам и ценностям его родного Рейнланда: даже его рейнский акцент стал более заметным.

Впрочем, в конкретной обстановке лета 1945 года у Аденауэра было мало времени раздумывать над проблемами будущего, хватало мелких повседневных дел. Прежде всего следовало наладить отношения с американскими оккупантами, а об американцах как нации кёльнский бургомистр не имел ровно никакого представления. Те первые двое американских офицеров, которые появились у порога его рен-дорфского дома, произвели на него вполне благоприятное впечатление, и поначалу он был даже рад, что Кёльн попал в зону ответственности армии США. Незнание английского не помешало ему установить хороший контакт с ее тамошними представителями, упоминавшимися подполковником Паттерсоном и капитаном Швейцером. Ему польстило, что, как он узнал, его фамилия фигурировала первой в «белых списках» американской разведки^[27] как для Кёльна, так и для Германии в целом (при этом он, видимо, не вполне понял подлинную причину такого предпочтения своей персоне, а она была очень простой — его фамилия начиналась с буквы «А», да и вторая буква в ней была достаточно близка к началу алфавита).

Вместе с тем чем дальше, тем сильнее у Аденауэра росло разочарование американскими проконсулами. «Малые дети в том, что касается науки управления» — так отозвался он о них в разговоре со швейцарским консулом Вейсом — «дядей Тони», как его звали в семье. Все распоряжения американских администраторов касательно расчистки улиц, снабжения населения продуктами или восстановления транспортной системы казались ему абсурдными, не учитывающими «немецкий менталитет». «Малые дети» — это была самая безобидная характеристика; он говорил об американцах еще и как о «плохо воспитанных», «распущенных» детях. Когда они ушли из города, передав его под управление англичанам (это произошло 21 июня 1945 года), Аденауэр нисколько об этом не сожалел.

Его, однако, ждало новое разочарование. Он рассчитывал, что его отношения с британскими оккупантами будут развиваться по тому же сценарию, как и после Первой мировой войны, но не учел, что ситуация 1945 года коренным образом отличалась от той, которая была в 1918-м. Тогда англичане вошли в город, который практически не был затронут военными действиями, в котором сохранилась вся административная инфраструктура. Тогда они могли позволить себе особенно не вмешиваться в сферу компетенции бургомистра, и тот, по сути, не испытывал особых ограничений со стороны оккупационных властей. Ныне все было по-иному: Кёльн представлял собой груду развалин, в котором число жителей уменьшилось с семиста девяноста тысяч в канун войны до тридцати тысяч, причем и эта горстка уцелевших горожан вынуждена была ютиться но подвалам; старая нацистская администрация рухнула, а новую еще только предстояло создать; в мировом общественном мнении преобладало чувство ненависти и отвращения к немцам как таковым вне зависимости от их личной ответственности за нацистские зверства. На внеслужебные отношения с немцами был наложен строжайший запрет, предусматривалось проведение в жизнь программ «денацификации» и «перевоспитания». Позицию британского военного истеблишмента исчерпывающе выразила фраза из относящегося к ноябрю 1945 года меморандума бригадного генерала Джона Барраклоу: «Для военной администрации любой немец — персона нон грата».

На все это накладывались и чисто технические трудности. Не было телефонов, бумаги — и прежде всего не было подходящих людей, которых можно было бы использовать в органах немецкого самоуправления. Почти все, кто занимал соответствующие должности на протяжении последних двенадцати лет, были нацистами и подлежали увольнению. Проблемы были даже с подысканием помещения для бургомистра: для работы ему и его немногочисленному аппарату нашли здание, в котором раньше располагалась страховая компания, а для жилья им с Гусей предоставили две комнаты в госпитале Гогенлинд. Для человека, приближавшегося к восьмому десятку, это был не самый удобный вариант. Более того, все, что он делал или собирался сделать, подлежало строжайшему контролю со стороны оккупационных властей. Хозяевами в городе были именно они, а вовсе не бургомистр. Неудивительно, что Аденауэр стал быстро терять интерес к городским делам.