Читать книгу - "Сергей Бондарчук. Его война и мир - Ольга Палатникова"

На «Степь» я был утверждён тоже без проб. Но над гримом корпели долго. Я ведь играл лицо духовное, отца Христофора – совсем не типичная по тем временам роль. Сергей Фёдорович дотошно искал особенности моего облика, – какой длины борода, как я причёсан. Гримёр был прекрасный, все его пожелания выполнял. Над текстом тоже много работали. Бондарчук пресекал даже маломальское мельтешение в интонациях, просил большей плавности в речи, как у священника на службе в храме. Я старался.

Сергей Фёдорович по большей части рассказывал, как он видит персонаж, объяснял актёру, что от него ждёт. Какие-то внешние штрихи подсказывал очень редко. Мне разок показал. В «Степи» есть сцена, где мы сидим на травке, полдничаем. Беру я сваренное вкрутую яичко, привычно начинаю откусывать по кусочку.

– Нет, Николай Николаевич, он как-то особенно ест яйцо.

Очищает яйцо, распевно начинает мой текст и в маленькой паузе всё яйцо кладёт в рот, жуёт и продолжает играть мои реплики. Сразу стало и потешно и трогательно. Маленькая деталька, а у отца Христофора своеобычная красочка появилась. У меня поначалу не выходило – не помещалось целиком яйцо в рот. Но, в конце концов, я наловчился, только крутых яиц наелся, кажется, на всю жизнь. Зато Бондарчук остался доволен.

А как трепетно он относился к чеховскому тексту! потрясающую чеховскую поэтичность стремился воплотить как можно точнее. Написано у Чехова: «…и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой» – так он и снимал на рассвете, в три-четыре утра, когда выпадала в степи первая роса, и солнце только-только всходило. Аромат какой был! Вся эта атмосфера очень благотворно отражалась на нашей работе. Я те съёмки до сих пор вспоминаю, как, может, лучшие в жизни.

Один случай не забуду до конца дней. Съёмки близились к завершению. Со мной осталось отснять небольшой эпизод: перед тем, как лечь спать под бричку, отец Христофор читает молитву; на актёрском языке – небольшой монолог. Ради этой молитвы я приехал из Ленинграда к ним на натуру всего на день. Снять это нужно было на закате. Только Бондарчук с оператором присмотрелись, со мной отрепетировали – вдруг пошли тучи, заката не видно, вот-вот дождь польёт. А утром я должен обязательно уехать, и не домой – с театром в заграничные гастроли. Скоро начнёт смеркаться, ночью снимать нельзя – значит, что? Из-за маленького монолога съёмку откладывать на месяц и мне опять к ним приезжать? Я его тороплю:

– Сергей Фёдорович, надо что-то придумать.

– Что ж тут придумаешь. Надо, чтоб хоть немножко солнце вышло. Давайте подождём.

Ждём, ждём – всё пасмурно. Он расстроился ужасно:

– Смена закончена, поехали.

И сдерживает себя изо всех сил. Ну, думаю, давай я его немножко расшевелю, чтоб не шибко переживал, может, хоть поспит поспокойнее. И я к нему с вопросом:

– Сергей Фёдорович, я священник?

– Разумеется.

– Моё главное дело – Богу молиться?

Он мгновенно включается:

– Ваша правда, батюшка.

– Вот я сейчас помолюсь – и тучи разойдутся.

– Ой, Николай Николаевич, не до шуток мне сейчас.

– Я не шучу. Вот я сейчас возьму молитвенник…

– Берите. Дальше что?

– А теперь пойду по степи. Хорошо?

– Идите, отец Христофор.

Удаляюсь от них потихоньку… А чуть раньше я приметил, что в дальнем уголке неба возможен маленький просвет. Открываю молитвенник.

– Господи! Дай нам свету, дай то-то, то-то… – не читаю, бормочу под нос, что придёт в голову: Бондарчук не слышит, я уж отошёл далековато.

Вдруг расходятся тучи, и появляется красно солнышко, уже клонящееся к земле. Кричу:

– Что же вы сидите?! Снимайте!

Он тоже кричит:

– Все по местам! Приготовиться к съёмке!

А я «добавляю пару»:

– Не мешкать! Долго солнце держать не буду! Пять минут – и закрою обратно!

Он в этом волнении, в спешке абсолютно всерьёз:

– Николай Николаевич! Не вздумайте закрыть! Мотор!

Камера – тррр! Господи! Всю молитву я прочёл, и даже два дубля сняли, а тучи бегут и заволокли небо.

– Ну, что? Каково, Сергей Фёдорович?

– Это… Это вот… – И слов не может подобрать.

– Так можно и в Бога уверовать, – улыбнулся ему я.

Лето 1977 года. Далека пока от нас новая русская дорога к Храму. А он подошёл ко мне, приобнял, заглянул в глаза и сказал серьёзно:

– А я веровал всегда.