Читать книгу - "Николай II - Сергей Фирсов"

Как у нас в городке На Неве на реке Ника Из себя вышел вон, Ножкой топает он Дико И кричит: ей же ей, Им не дам, хоть убей, Воли. Будет все, как и встарь, Аль я больше не царь, Что ли? Я повластвую всласть И не сделаю власть Мою куцей. Прикажу все смести, Но не дам завести Конституций. Мне сказала ma mere, Чтобы брал я пример С папы. И задам я трезвон Всем, кто тянет на трон Лапы. Ведь по дудке моей Пляшет много людей Очень, Хоть и молвит молва, Что моя голова Кочень. Земцам будет беда. Ишь полезли куда! Шутки! Им парламент? Да нос Еще ваш не дорос. Дудки. Мне же нос, господа, Я клянусь, никогда Не утрете. Я скажу напрямки: «Пошли вон, дураки!» И пойдете! Ох, ты, царь, Николай, Ты на земцев не лай. Ишь задорник! Ты б их слушал совет, А ругня не ответ: Ты не дворник! Лучше земцам внемли: Они люди земли Нашей. А не то — путь иной: К немцам с сыном, с женой И с мамашей!^[75]

Как снежный ком множились рассказы и анекдоты, в которых современники обыгрывали жизнь и царствование своего императора. Даже его нежелание изменить государственный строй (то есть ликвидировать неограниченное самодержавие) осмеяли в остроте: «Бедный Николай, и без того уж он ограничен, а его еще ограничить хотят!»^[76]

На царя смотрели как на недотепу, который может удивить лишь своей глупостью. Революция захлестывала «царскую легенду». Зло, как известно, рождает только зло, насилие — насилие. Царь чем дальше, тем больше становился заложником «неограниченного самодержавия». Спустя десять дней после Кровавого воскресенья он, согласно его записи в дневнике от 19 января, «принял депутацию рабочих от больших фабрик и заводов Петербурга, которым сказал несколько слов по поводу последних беспорядков». Собранные полицией и жандармерией «благонадежные» пролетарии в большинстве своем даже не знали, для какой цели их привезли к царю. Но «форма» была соблюдена: Николай II громогласно заявил, что прощает рабочих, тем самым продемонстрировав свое монаршее «великодушие». В кругах оппозиционной общественности такое поведение царя на фоне 9 января воспринималось как издевательство и цинизм.

А 4 февраля был убит любимый дядя самодержца — великий князь Сергей Александрович. Его разорвало бомбой, брошенной участником покушения на В. К. Плеве эсером-боевиком И. П. Каляевым, в Кремле, у Никольских ворот. Причиной убийства стало избиение полицией учащейся молодежи. «Петербуржцы не только радуются, но и поздравляют друг друга с этим убийством, — отмечал в дневнике Минцлов 5 февраля 1905 года. — Славную репутацию заслужил покойник!» Подобные замечания не были в то время чем-то исключительным. Над великим князем откровенно глумились, видя в его смерти начало конца царствующего дома. «Россия сейчас интереснейшее место земного шара, — говорил своему приятелю — публицисту П. П. Перцову, в феврале 1905 года собиравшемуся за границу, поэт-символист В. Я. Брюсов. — События идут если не стремительно, то достаточно поспешно. Будущего регента, Серг[ея] Алекс[андровича], „отстранили“. Я сам видел его мозги на площади, буквально. Династии Романовых суждено кончиться, как она и началась, при Михаиле. Маленький Алексей, недавно глядевший на нас со страниц всех иллюстраций, кончит дни в Тампле. Царь Людовик XVI „на площади мятежной — во прахе“». Так связывали кончину Сергея Александровича с грядущей судьбой русского самодержца и его наследника, предвосхищая трагедию 1918 года. Это была реакция на убийство человека, которого Николай II в манифесте по поводу случившегося назвал не только дядей, но и другом! В дневнике царь отметил случившееся, предварительно написав о приезде принца Фридриха Леопольда Прусского и о том, что он завтракал и обедал с царской семьей.

Охарактеризовав убийство как «ужасное злодеяние», в дальнейших записях Николай II уже больше не возвращался к произошедшему, лишь фиксировал панихиды и заупокойные обедни по погибшему, в которых он принимал участие в Царском Селе. Организовать похороны Сергея Александровича решили в Москве, тем самым нарушив традицию погребения членов дома Романовых в Петропавловском соборе, сложившуюся в XVIII–XIX веках. 10 февраля 1905 года был опубликован подписанный министром Императорского двора бароном В. Б. Фредериксом «церемониал нахождения и отпевания смертных останков» великого князя в Московском кафедральном Чудовом монастыре, из которого следовало, что на похоронах будут присутствовать лишь те представители дома Романовых, которые находятся в Первопрестольной; император на похороны не приедет. Согласно церемониалу, в день похорон гроб должны были поместить в склепе Чудова монастыря, где останки «пребудут до времени, назначенного для их погребения».

Сомнение в том, что тело Сергея Александровича перевезут в Петербург, современники высказывали уже сразу после покушения. Мотивация была очевидна. «В Питер везти опасно: хватят бомбой в процессию — разом от всей фамилии только мокрое место останется», — записал Минцлов в дневнике 5 февраля. Очевидно, это и стало главной причиной того, что похороны были скомканы. Таким образом, из членов Императорского дома в последний путь Сергея Александровича провожали только четыре человека: вдова убитого — великая княгиня Елизавета Федоровна, прощенный за самовольную женитьбу великий князь Павел Александрович, прибывший в Первопрестольную утром 9 февраля, и его дети от первого брака — Дмитрий и Мария.

Как переживал самодержец случившееся 4 февраля, судить по его дневникам трудно. Суждения же современников парадоксальны: в день получения сообщения об убийстве дяди, после состоявшегося обеда, на котором присутствовал принц Фридрих Леопольд, царь и великий князь Александр Михайлович «развлекались тем, что перед изумленными глазами немецкого гостя сталкивали друг друга с узкого и длинного дивана». Приведший эту информацию отечественный историк Р. Ш. Ганелин однако же подчеркивает, что трагическое «событие, как и общественная реакция на него, не могло не оказать психологическое воздействие на царя, склонив его к реформаторским уступкам». На данное замечание, как мне представляется, стоит обратить особое внимание, ибо дальнейшая история монархической государственности непосредственно связана с политическими реформами 1905 года. Не имея возможности специально останавливаться на вопросе о том, как император пришел к манифесту 17 октября (об этом написано множество работ), полагаю важным отметить только одно обстоятельство: для Николая II путь к «конституции» оказался весьма нелегким, ибо царь должен был «поступиться принципами», отказавшись от идеи неограниченного самодержавия.