Читать книгу - "Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов"

и так – лодырь. С малых лет работы чурался, всё бегал от неё как чёрт от ладана. Всю жизнюшку пробегал, всю страну исколесил вдоль и поперёк, себя искал или от работы бегал – непонятно, а потом прикатил, ни копья за душой, ни порток запасных. Да ещё бабу с собой приволок. Поспать, пожрать и выпить не дура, а работать – боже упаси! Здоровье слабое, а у самой рожа блестит, как начищенный самовар, и поперёк себя шире. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар взглянул на тёмное окно. Запотело. Видать, под утро похолодало. Что поделаешь, весна – она капризная, как своенравная девка. Днём жаром пышет, а ночью в ледышку превращаешься. Старый Макар поелозил по кровати. Хорошая кровать, добротная. Отец на свадьбу подарил. Так и не признался, где её достал. Кованая, вся узорчатая и в завитушках. Красивая, а какая крепкая – страсть! Всю жизнюшку простояла и ничего с ней не случилось. Сначала бабка спала, а потом, когда её не стало, сынок глаз положил, хотел вместе со своей зазнобой спать, а дед Макар не разрешил. Негоже, чтобы на ней спала чужая баба, хоть она и сыновья. Вот не будет его, снесут на мазарки, тогда хоть забирайте, хоть продавайте или выкидывайте – ваше право, а сейчас, пока живой, дед Макар решил сам на ней спать.

Всякие мысли в бошку лезут. Старый Макар прислушался. Казалось, в доме тишина, а в то же время размеренно тикают ходики, а вот шумнуло, наверное, дом проседает – старый, что уж говорить, а может, на улице шум раздался. Кто его разберёт в глухой ночи. Тёмные ночи, тягучие, как само время. А разве время тягучее? Наверное, для каждого человека по-своему тянется. А здесь не успеешь оглянуться, не успеешь глаза открыть, смотришь, уже день на дворе, а там и ночь наступила и опять думки и думки одолевают. Чего только не передумаешь тёмными ночами. Это молодые поспать любят, а старики уже вполглаза дремлют. Не успеешь глаза закрыть, а кажется, будто выспался. И начинают мысли в башке крутиться. И чем больше думаешь, тем больше их становится – мыслей-то, как ком снежный нарастают. И от них на душе тяжелее становится, словно каждая думка грузом на душу ложится. И не сдвинешь их никак, они к земле давят. Видать, время подходит. Эх, жизня, жизня…

Дед Макар взглянул в тёмное окно. Там за окном огород. Уж давно пора картоху посадить да всякую мелочовку, а у них ещё невспаханная земля. Соседям стыдно в глаза смотреть. По улице идёшь, на огородах бабьи платки виднеются, да мужики землю копают, грядки делают, а у них всё позаросло сорняками. Зелёным ковром стелется берёзка. Всё заполонила, всё заплела. Потом замучаешься косы выдирать. Сыну говорил, а он всё рукой машет, всё морщится, а его баба вообще фыркнет, в избу зайдёт и быстрее на диван валится. Устала, бедненькая. Устала за столом ложкой махать, как веслом на речке.

А начнёшь сына стыдить, он набычится, исподлобья посмотрит и начинает сваливать на другого брата, на Петруху. Он, сволота этакий, совсем про деревню забыл. Забыл, что здесь отец живёт и брат старший. Мог бы приехать да помочь. А как приедет, ежли за сотни вёрст от родного дома обитает. Ездил, когда поближе жил, а сейчас перебрался за тридевять земель, не то что приехать, порой дозвониться не может. А старший, Валерка, пользуется этим. Каждый раз носом тычет, всякий раз на братишку сваливает, а сам лентяйничает. Хоть бы башкой подумал, что зимой жрать станут. Вот и получается, что не на кого надеяться. Мужик в доме, а помощи никакой. Эх, жизня, жизня…

– Эх, сынок, сынок, – почёсывая заросшую щеку, пробормотал дед Макар. – Думали с бабкой, что на старости лет подмогой станешь, а ты…

И махнул рукой.

И опять думки за думками… Когда бабка Марья была жива, младшенький сынок хоть редко, но всё же приезжал. Бывало, прикатит с женой и ребятишками, а бабка-то нарадоваться не может. И баба у него хорошая. Заботливая – страсть! И за ребятишками ухаживает, и за Петькой как за дитём смотрит. Чуть ли не с ложечки кормила. И уважение было к родителям. А как же! Всё помочь норовила, как возле печи, так и на огороде. И не гляди, что городская. Всё умела делать, никакой работой не гнушалась, а что не понимала, так спрашивала. За всё бралась. Всё в руках горело. А вот у старшего, у Валерки, бабы не держались. Всё какие-то шалопутные попадались. Одна гуляла, другая в рюмочку заглядывала, а третья – лентяйка, как сам. Наверное, каждый человек по себе вторую половинку ищет или судьба так распределяет. Хорошему человеку – хорошую бабу, ну а плохому – что останется…

А бабка Марья спала и видела, что младшенький с женой приехал. Всё ждала его. Телеграмму принесут, что они едут. Вот уж радости у бабки! И наварит, и напечёт, а потом всё в окошко поглядывает, всё ко двору выходит и на дорогу смотрит. Ждёт. А появятся, не знает, куда посадить сыночка с женой. За стол усядутся, она полный стол приготовит, сама примостится на краешек табуретки, подопрёт ладошкой щеку и глядит на них, насмотреться не может, и слушает, а сама сидит, улыбается… А вечером, когда все улягутся, она с Петькиной женой, Катюшкой, усядутся на кухоньке, дуют чай из самовара с карамельками да сушками, а сами шепчутся, не могут наговориться, всё друг дружке секреты рассказывали. Одна душу изливает, а вторая слушает, советует, словно мамка родная…

Дед Макар завздыхал, вспоминая свою бабку. Что ни говори, а хорошая баба ему досталась. Всякое в жизни случалось. Иногда казалось, бабка слишком перегибала палку, особенно если лишку выпивал и начинал куражиться. Пьяному ничего не говорила. Стащит одёжку, толкнёт на кровать и спи давай. А вот утром зудела. Нет, не кричала, как другие бабы, а спокойно говорила, но так, что готов был из дому сбежать – совестно становилось… Нет, даже не то что стыдно, а вот здесь начинало свербеть, в груди болеть и так сильно, так мучительно, что он только кряхтел… Дед Макар кашлянул, потирая грудь. Правда, снесли на мазарки старуху, и словно кусок по живому отрезали.

– Батя, что тебе неймётся? – недовольно заворчал старший сын, когда дед Макар сунулся на кухоньку, чтобы воды попить, и случайно звякнул кружкой. – Шляется, шляется всю ночь по дому как ненормальный. Ни себе, ни людям покоя нет. Поспать не даёшь.

И зевнул: