Читать книгу - "Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес"

и застыла при виде дона Орасио: жемчужно-белое, покрытое испариной лицо, впалая грудь, весь в крови, одной руки нет. Корделия достала из перчатки платок и прижала его к губам. Рядом с доном Орасио суетился, осматривая его, привратник, который на войне был помощником врача.

– А ну хватит, все вон! – рявкнул дон Орасио, увидев ее. – Мне нужно поговорить с хозяйкой наедине, пока я еще в сознании!..

Корделия оглянулась на дворецкого и кивнула. Дождавшись, когда все покинут комнату, она присела рядом с доном Орасио.

– Боже милостивый, – пробормотала она и протянула руку в белой перчатке, чтобы бережно погладить его по волосам. – Что же с вами случилось?

– Передайте дону Исидро, что Андре де Кастронавеа жив и здоров. Мы в опасности.

– Ш-ш-ш, отдыхайте, скоро приедет врач. Сейчас главное…

– Послушайте, донья Корделия, – нетерпеливо перебил он, подавшись всем телом к ней и почти дотянувшись до ее лица, – у нас мало времени. Быть может, нас сдадут властям, а может, эта стерва явится сюда лично и отправит нас всех в преисподнюю, а я… не в силах защитить вас.

– Все хорошо, все хорошо, – умиротворяюще шепнула она голосом мягким, как бархат.

– Скажите сеньору разыскать дона Феликса де Монтекастро, он был моим полковником в Гусарском полку принцессы, он даст людей для охраны дома.

– Хорошо, вы все мне рассказали. А теперь ложитесь и отдыхайте, это приказ.

Несколько успокоившись, дон Орасио повиновался, глаза его медленно закатились, а дыхание замедлилось. В дверь дважды постучали, и доктор Каньисарес вежливо попросил разрешения войти. Она отошла от постели и бросила на дона Орасио последний взгляд. Тот – мертвенно бледный, с расширенными зрачками – казался смертельно напуганным, словно стоял у врат ада.

– Передайте супругу: я сожалею, что подвел вас, – сказал он, пока врач готовил пузырек с морфием, чтобы облегчить страдания раненого.

Она утешающе улыбнулась ему, а отвернувшись, заметила, что на белой перчатке осталось алое пятнышко. Кровь так плотно пристала к ткани и пропитала собой волокна, что ее не вывести уже никогда. Корделию охватила неодолимая тревога, будто эта красная капелька уже проникла под кожу, и она содрала перчатку, чтобы убедиться в чистоте своих рук. Вот оно, безмятежное алое пятнышко. Корделия выскочила из комнаты и беспокойно всучила перчатки дворецкому.

– Уберите их, – велела она. – И удостоверьтесь, что у дона Орасио есть все необходимое.

– Да, сеньора.

Она вернулась на верхний этаж, не в силах выбросить из головы нелепую гранатовую капельку, ранившую ее в самое сердце, шептавшую, что Корделия – тоже часть зловещей игры, именуемой войной. Она решительно прошла в будуар возле зала и тщательно помыла руки с мылом. Вытерев их, она намылила ладони еще несколько раз, и с каждым омовением в голове все громче звенела навязчивая мысль: эта кровь уже у нее под кожей. Гранатовая капелька уже так глубоко впиталась в поры, во всю ее жизнь, что осела на ее душе. И как бы Корделия ни терла кожу, ее не покидало ощущение, что сделанного не воротишь: это все равно что отречься от прошлого с Исидро. Она снова вытерла руки, но на коже по-прежнему светилось карминное пятнышко, которого – она это понимала – уже не могло там быть. «Прошлое можно лишь замаскировать», – подумала Корделия. Она вышла из будуара и на мгновение задержалась у дверей зала. Сделав глубокий вдох, она еще раз потерла тыльную сторону ладони, натянула свою лучшую улыбку и шагнула внутрь: с величавой осанкой, без перчаток, пряча под маской саму себя и кровь, запятнавшую ее душу.

* * *

Облаченная в строгий траур Матильда спустилась с паперти церкви Лас-Калатравас и направилась к улице Сан-Херонимо. Она имела обыкновение посещать мессу по воскресеньям, по праздникам и еще раз в пару дней. В последнем случае она всегда приходила одна, без Хайме. Прихожане могли полагать, что она очень набожна и целые дни проводит в молитве, перебирает четки и славит Деву Марию, но это было не так. Ей нравилось посещать храм, потому что в нем она обретала убежище. Подле святой воды, ладана и читавшего по требнику священника ее окутывало чувство безопасности, будто, пока она здесь, не могло случиться ничего дурного. Это время она проводила скорее наедине с собой, чем с Господом. Очень часто, особенно по воскресеньям, ей приходилось заставлять себя сосредоточиться на проповеди, потому что мыслями она была где-то далеко и следовала ритуалу совершенно бессознательно. После она покидала свою мирную заводь и возвращалась к монотонной жизни, напоминавшей процессию торжественных и бесстрастных лиц. Правда, теперь она снова могла найти спасение в музыке, дарившей ей покой, которого ей прежде так не хватало. Каждое утро, а иногда и вечерами она садилась за фортепиано и отдыхала душой, пока пальцы не деревенели от усердия.

После того разговора с Хайме он больше не приходил к ней в спальню. Он до сих пор был глубоко потрясен осознанием того, что шел наперекор желаниям супруги. «Никогда не прощу себе, что вынуждал тебя делать то, чего ты не желала», – сказал он ей несколько недель назад. «А чего он ожидал?» – подумала Матильда. Она была сама себе противна, ведь она делала… такое. Узнай кто об этом, сочтет ее не порядочной женщиной, а гулящей девкой. Матильда понимала: хотя Хайме и был уважаемым банкиром, ему не везло в жизни. Первая жена соблазнила Хайме, только чтобы заполучить его деньги. Детей она ему не родила, зато обеспечила скандал, когда сбежала с половиной его состояния и нищим шулером. Годы спустя он узнал, что она скончалась от дифтерии. Став жертвой аферистки, Хайме решил найти себе такую жену, которая не поступила бы с ним подобным образом. «Мне жаль, что у Хайме все так сложилось, но настоящие жертвы нашего общества – это женщины», – подумала Матильда. Теперь ей казалось, что девушкам под видом брака обещают райский сад, куда они стремятся, не зная о шипах, а для кого-то цветник и вовсе оборачивается колючим кладбищенским кустарником. У мужчин имеются неотъемлемые привилегии: хотя они и ограничены рамками приличий, они даже не представляют, какое давление оказывают на женщин… Хайме тогда хорошо выразился, это действительно «чудовищная жестокость».

– Донья Матильда. – Чей-то голос вдруг вырвал ее из мыслей; обернувшись, она встретилась с робким, смиренным взглядом дона Рамиро, как всегда, чуждого всякого честолюбия – лишь бы прожить жизнь без потрясений.

– Дон Рамиро, – произнесла она, не в силах скрыть ни волнение, ни удивление. – Я… рада видеть вас снова.

– Я не знал, что вы в Мадриде, – сказал он, немного неуклюже поцеловав ей руку.