Читать книгу - "Последние сто дней рейха - Джон Толанд"

От Кальтенбруннера поступило тревожное сообщение: Вольфу предлагалось прибыть в Инсбрук, находившийся на другой стороне австро-итальянской границы. Вольф был уверен, что заместителю Гиммлера каким-то образом стало известно о переговорах с Даллесом и что его поездка вполне может закончиться тюрьмой или, что еще хуже, смертью. Он решил проигнорировать приглашение.

Даллес проинформировал генерала Донована о встрече с Вольфом и получил инструктаж продолжать переговоры, которым дали название операция «Санрайз». Два генерал-майора в подчинении Александера, которых тепло встретил в Венгрии маршал Толбухин, — американец Лиман Лемницер и британец Теренс Эйри, начальник разведслужбы фельдмаршала, — 15 марта выехали из Неаполя к швейцарской границе с документами американских солдат, но в гражданской одежде. В их задачу входила встреча с Вольфом и окончательная подготовка капитуляции немецких войск в Италии.

На швейцарской таможне Лемницер успешно ответил на многочисленные вопросы, но Эйри знал об Америке мало. К счастью, все обошлось. Вайбель заранее проинструктировал пограничников, чтобы те пропустили двух генералов, независимо от того, что они будут говорить.

Проведя два дня с Даллесом в Берне, они отбыли в Люцерну, где Вайбель сообщил им, что получил тревожную весть из Италии: Кессельринга сменил генерал Генрих фон Фитингофф. Тем не менее Вольф, как и планировалось, собирался встретиться с двумя генералами.

Геверниц отвез генералов в Аскону, небольшую деревушку рядом с Локарно, с видом на озеро Маджоре, и поселил их в своем живописном сельском доме, где они остались в качестве гостей. На следующий день, 19 марта, за обедом Геверниц сообщил генералам, что Вольф, Доллман и еще два человека прибыли и их разместили в доме на берегу озера.

Встреча генерала СС с Даллесом, Лемницером, Эйри и Геверницем началась в 15 часов того же дня. В маленьком доме у озера больше не присутствовал никто. Геверниц действовал в качестве переводчика и время от времени вмешивался в ход переговоров с целью оказания помощи. Даллес сказал, что он доволен тем, что один из представителей немецкого командования ведет переговоры, не выдвигая каких-либо личных требований.

Вольф поблагодарил, но высказал реалистичное предположение, что смена командования в Италии ставит под угрозу всю операцию. Существовала вероятность, что Кессельринга сняли с командования именно потому, что просочилась информация о секретных переговорах. Могло даже случиться так, что их всех по возвращении в Италию арестовали бы. Передвижения фрау Вольф уже были ограничены ее замком по указанию Кальтенбруннера. Тем не менее Вольф пообещал сделать все, что в его силах, для капитуляции. Ему требовалось срочно встретиться с Кессельрингом и попытаться убедить того предпринять подобные шаги на Западном фронте. Вольф считал наилучшим вариантом просто попросить Кессельринга дать добро на капитуляцию в Италии. В этом случае Кессельринг мог негласно попросить Фитингоффа поддержать Вольфа. Геверниц отвел Вольфа на террасу и спросил его о количестве политзаключенных в итальянских концентрационных лагерях. По мнению Вольфа, их насчитывалось несколько тысяч человек разных национальностей и имелся приказ на их уничтожение.

— Вы подчинитесь этому приказу? Вольф стал прохаживаться по террасе и затем остановился перед Геверницем.

— Нет, — сказал он.

— Вы можете дать слово чести?

— Да, вы можете на меня положиться, — ответил Вольф, пожав руку Геверница.

В тот же день неподтвержденные слухи о мирных переговорах стали распространяться на Западном фронте. Слухи подтвердились, когда Брэдли позвонил в штаб Ходжеса и приказал командующему 1-й армией немедленно вылететь в Люксембург на встречу с ним и Паттоном.

Ходжес увидел, что его вызывают на очередной военный совет. Брэдли начал с того, что объявил о разрешении Эйзенхауэра использовать в Ремагене девять дивизий. Ходжес наконец мог расширить плацдарм и подготовиться к наступлению на севере и северо-востоке.

Паттон уже хотел поздравить Ходжеса, но в этот момент Брэдли добавил, что наступление должно начаться не ранее 23 марта, когда Монтгомери начнет массовое форсирование Рейна. Затем Брэдли сказал Паттону, что, "по его мнению, для 3-й армии было бы лучше не переходить Рейн поблизости от Кобленца", а сделать это в районе Майнца — Вормса. Другими словами, Паттону предстояло форсировать реку в пятнадцати километрах от того места, где он находился.

Паттон вылетел к себе в штаб в мрачном настроении, убежденный в том, что если Монтгомери форсирует Рейн первым, то основные материальные и людские резервы союзников будут переброшены на северное направление, а 3-й армии придется перейти к обороне. Для того чтобы опередить англичан и форсировать Рейн первым, у него оставалось всего четыре дня, а этого времени было явно недостаточно, чтобы дойти и очистить от немцев район Майнца даже в обычных условиях. Оставался единственный выход: заставить своих людей совершить невозможное.

В Реймсе Смит убедил Эйзенхауэра отдохнуть некоторое время, иначе у него будет нервное расстройство, и Верховный главнокомандующий, вылетел на короткий отдых в Канны.

С самого начала послы Гарриман и Кларк Керр информировали Молотова об операции «Санрайз», и с самого начала нарком иностранных дел настойчиво требовал, чтобы русский офицер сопровождал Лемницера и Эйри в Швейцарию. Однако Гарриман посоветовал госдепартаменту не делать этого, как не сделали бы этого русские, проходи такая операция на востоке.

Уступка Запада стала бы рассматриваться как знак слабости и повод для еще более необоснованных требований в будущем. С таким мнением согласились, и 19 марта произошла историческая встреча, но без советского участия.

Два дня спустя Черчилль попросил Идена проинформировать русских о результатах, достигнутых в Асконе. Реакция была молниеносной и резкой. В пределах нескольких часов Молотов вручил Кларку Керру ответ, изложенный в далеко не дипломатических выражениях. Раздражение Молотова было явно связано с угрозой интересам Советского Союза в северной Италии. Молотов обвинил союзников в пособничестве немцам "за спиной Советского Союза, который несет основное бремя войны против Германии", и назвал ситуацию "не недоразумением, а чем-то еще хуже".

Гарриман получил схожее по смыслу письмо, которое он переправил в Вашингтон. В течение нескольких недель он просил Рузвельта предпринять твердые шаги против Советов и надеялся, что решительный, если не сказать злобный, русский наконец заставит президента действовать. Гарриман написал, что полное раздражения письмо советского руководства доказывает, что советские лидеры в корне изменили свою тактику после соглашений, достигнутых в Ялте. Я полагаю, что надменный язык письма Молотова открыто говорит о высокомерии по отношению к США, о котором раньше можно было только догадываться. По моему мнению, рано или поздно подобное отношение станет для нас неприемлемым.

Я, таким образом, рекомендую учитывать реальные обстоятельства, придерживаясь благоразумной и выдержанной позиции, занятой нами, и твердо, но по-дружески заявить об этом советскому правительству.