Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

* * *

25 сентября, в пасмурный неуютный день, прибыла в Кумару рота подпоручика Прещепенко. А на следующее утро, такое же по-осеннему хмурое и сырое, первая рота расставалась с построенной ею станицей.

На берегу собралось все, от мала до велика, население станицы. Давно перезнакомившиеся солдаты и казаки тянули друг другу кисеты, услужливо подносили тлевший трут, говорили:

– Кланяйтесь там Аргуни-матушке.

– Бывал и я в Шилкинском заводе, вот где народу-то, и как там люди живут.

Богдашка шагу не отходил от Кузьмы, тянул к нему свою робкую младшую сестренку. Кузьма давно познакомился с отцом и матерью мальчишки. Даже как-то помог им ставить стог сена. И сейчас говорил степенно:

– Живите тут, не робейте.

– Так куда денешься, придется, – отвечал казак.

– Заезжайте. Как будете в другой раз проплывать, милости просим, – приглашала его жена.

– Спасибо, – поблагодарил Кузьма.

Прозвучала команда на посадку, потом – «убрать сходни» и наконец – «отваливай!». Обернувшись к берегу, сложив руки рупором, капитан Дьяченко крикнул:

– Счастливо оставаться, казаки!

С берега неслось: «Бог в помощь!» Казачки утирали уголками платков глаза. Улыбалась сквозь слезы и махала платком, увидев на корме баржи Михайлу, Дуня.

13-й линейный Сибирский батальон отправлялся на зимние квартиры.

14

«О-сень, о-сень», – холодно плескались мутные амурские волны, накатываясь на песчаные отмели, замывая следы солдат-линейцев. «О-сень», – шелестел ветер сухой и ломкой листвой тальника над кострищами солдатских бивуаков. Ушли солдаты с Буреи и Хингана в Усть-Зейский пост, с Верхнего Амура – в Шилкинский завод и оставили по левобережью реденькую цепочку из пятнадцати станиц.

Тянули над новым жильем с севера на полдень вереницы гусей и журавлей. Быстрыми стаями проносились утки. Пусть и не в родные для казаков места торопилась птица, а все равно днем и ночью тревожила она новоселов своими криками.

– Крылышки бы нам, – кручинились казачки, провожая глазами говорливый клин. – Слетать бы в родные места, взглянуть бы хоть одним глазом, как оно там.

В конце октября, когда отгомонили последние косяки, в станицу Толбузину прибыли запоздалые путники. Две вконец измученные лошади, еле переступая сбитыми ногами, тащили вьюки. С двух других спешились тучные, бросившие давно бриться и смотреть за собой полковник и подполковник. Офицеров сопровождал младший урядник и два казака из новоселов станицы Ольгиной.

Остановились приезжие у дома урядника. Офицеры, косолапя после долгой езды верхом, сразу ушли в дом, а младший урядник и казаки принялись развьючивать лошадей.

Дед Мандрика ладил стайку, однако не удержался и поковылял посмотреть на свежих людей.

– Да никак это Роман! – воскликнул он, признав в младшем уряднике сына сотника Кирика Богданова из родной Усть-Стрелки.

Роман, исхудавший и измотавшийся за дорогу, тоже узнал станичника. Прежде, у себя в Усть-Стрелке, бедняка да еще и малолетка Мандрику он почти не замечал, а тут обрадовался:

– Здорово, дед! – пошел он навстречу, протягивая руку. – Ай живешь тут?

– Тута мы, – сказал Мандрика. – Всем гнездом. Я с Марфой да Иван с молодой женой.

– Иван! Да когда же он женился?

– На Амуре, – щуря глаза в улыбке, объяснял Мандрика. – Рассказать, паря, не поверишь! Прямо на плоту свадьбу играли.

– Кого он взял-то? – интересовался Роман, сам оставивший в Усть-Стрелке невесту.

– Так соседа моего покойного Кузьмы Пешкова дочку Настю.

– И Настя здесь?

– И где ей быть, ежели она законная жена, – засмеялся Мандрика.

– А как наши там в Усть-Стрелочной? Может, слышал?

– Где слышать, давно мы оттудова. А ты сам откель бежишь, Роман Кирикович?

– Ой, дед, издалека, с самого Хингана. Да рассказывать о том долго.

– Ну ты заходь, заходь до нас. Чайку попьем да побалакаем. Вон он мой дом.

– Спасибо, непременно зайду. Вот только кладь во двор снесем да господ своих устроим.

…Еще в начале июля приказом по войскам Роман был произведен в младшие урядники и назначен писарем путевой канцелярии подполковника Хильковского. Подполковник направлялся наблюдать за постройкой станиц Иннокентьевской и Пашковой.

Поехал Хильковский с неохотой, но рьяно взялся за дело, часто из станицы Иннокентьевской, где он жил, выезжал в Пашкову, придирчиво осматривал новые дома, вникал во все дела. Но в середине августа в Иннокентьевскую прибыл сотник Кукель и передал подполковнику пакет от генерала.

«Может, отпускает меня Николай Николаевич, – обрадовался Хильковский, – давно пора домой», – и аккуратно вскрыл пакет. Но по мере того как читал он строку за строкой полученное письмо, лицо его все больше наливалось краснотой. А добравшись до генеральской подписи с росчерком, сердито брошенным вниз, подполковник несколько минут не мог произнести ни слова. Да и было от чего растеряться и выйти из себя командиру второй конной бригады, владельцу множества табунов, одному из первых богатеев Забайкалья, замеченному и, как ему казалось, оцененному генерал-губернатором.

После сухого обращения генерал писал: «По окончании постройки домов в Иннокентьевской и Пашковой предписываю Вашему высокоблагородию возвратиться в Забайкалье, к месту своего жительства, и подать в отставку, не показываясь мне и наказному атаману Забайкальского казачьего войска, иначе будете преданы суду за неточное исполнение моих распоряжений о назначении казаков к переселению на Амур. Лично мне известно, что Вы брали взятки; вместо богатых, коим доставался жребий, посылали бедняков, которых придется с первых же дней одевать за счет казны.

Для возвращения на Усть-Зейский пост можете занять солдат, которые строят дома, а для дальнейшего следования будет своевременно сделано особое распоряжение…»

Еле придя в себя, подполковник сердито спросил у Кукеля:

– Эт-то что такое? – Но, несмотря на сердитый тон вопроса, губы Хильковского тряслись.

Молодой сотник полюбовался, сколько позволило приличие, растерянностью важного и недоступного еще несколько минут назад подполковника и рассказал, как генералу, не узнав его, пожаловалась на Хильковского каза́чка.

Никогда не ожидавший такого поворота в своей судьбе Хильковский забросил дела. В Пашкову он теперь посылал писаря. Знал подполковник, что генерал относится к Роману благосклонно, и, подозревая молодого казака, не раз выпытывал, не он ли доносит на него его высокопревосходительству. А заметив, как Роман что-то записывает в книжку, стал требовать, чтобы он показал свои записи.

– Ты, шельмец, наверно, за мной следишь, а потом все доносишь!

Записи свои Роман показать отказался, и отношения его с начальником окончательно испортились.

– Он меня, дед, загонял, – жаловался Роман, хлебая щи за столом у Мандрики. – Не успею вернуться из Пашковой и занести в журнал постройки, что там сделано, как он кричит, чтоб я ему постирал. Я у него был и поваром, и лакеем, и прачкой. Все пришлось делать, пока не приплыли в Иннокентьевскую казачки. А теперя опять гоняет. И уж как