Читать книгу - "Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов"

Погрозил, потом уселся на широкую скамейку, прислонился к берёзе, вытащил из кармана курево, достал спички и задымил, о чём-то думая, и поглядывал по сторонам.

Собака легла возле ноги старика, положила голову на лапы и притихла, изредка поднимая башку, когда старик натужно кашлял или снова закуривал.

Казалось, недавно дом поставили, перебрались в него, а гляди ж ты, уж жизнь пролетела. Дед Василий покачал головой. Казалось, ещё вчера с Анфиской переселились в новую избу. Радовалась она, когда в дом зашла. Хозяйкой зашла, не снохой. Хотя, что уж душой кривить, Анфиса хорошо жила с его родителями. Особенно матушке понравилась. От работы не бегала, как некоторые, всё исполняла, что ни попроси, за ребятишками присматривала и за Василием ухаживала, словно за дитём малым, а уж свёкор её любил – души в ней не чаял. Как куда уедет, так оттуда какой-никакой гостинчик привозил. А она радовалась. И Василий радовался, что в ладу жили, что жена почитала его родителей, а иначе нельзя. Так принято.

Едва перебрались в новый дом, Анфиса в первый же день пошла на речку, а когда вернулась, попросила, чтобы он поставил скамейку на обрыве, над рекой. Сказала, такой простор открывается, аж дух захватывает и душа радуется. И Василий поставил. Крепкую скамейку сделал. Вкопал под берёзкой, чтобы солнце не палило. И в первый же вечер они пошли туда. Почти до утра просидели. Всё смотрели на реку, на широкую гладь воды, на которой отражались звёздные россыпи, слушали, как в ночи переговаривались рыбаки на берегу, которые расположились на отдых возле костров. Кто сидел, а другие лежали и лениво беседовали. Где-то звякнул котелок, а может, кружка. Тишина. А потом снова тихий говор. Ночь тёмная, а по небу яркие россыпи и звёзды перемигиваются, словно дразнятся. И Анфиса сидела, прижалась к плечу и не шелохнулась. Василий уж думал, что задремала, но она вздрогнула от ночной прохлады, зябко повела плечами и поднялась, домой позвала. И они направились к дому. А над головой бледнели звёзды. Начинался рассвет…

И всякий раз, когда переделывали все дела по хозяйству, они уходили на свой крутояр, как Анфиса его называла. И детишек брали с собой. Они набегаются вволю по берегу, а потом притулятся к ним и дремлют, а бывало, что засыпали, и тогда Василий уносил на руках домой, укладывал спать, а потом возвращался к жене и опять они просиживали почти до рассвета. Многие в деревне посмеивались над этим, над Анфискиной блажью, как говорили. Дурью мается – эта городская пигалица, как её называли, а Васька потакает, а потом перестали обращать внимание. Здесь бы в своей семье разобраться, а чужая семья – потёмки…

Дед Василий закурил и опять вздохнул, вспоминая жену. Что ни говори, а хорошо прожили жизнь. Всякое бывало. И ругачки были, и скандалы, правда, до рукоприкладства никогда не доходило. Дед Василий сызмальства помнил, что отец никогда мать не трогал, и дед не махал кулаками. У них было принято, что бить бабу – это последнее дело. Так и Василия воспитали. Другие мужики частенько гоняли своих благоверных. По поводу били и без повода, чтобы боялась, как они говорили. А Анфиса не знала, что такое мужнин кулак. Да, ругались. Да, бывало, в пух и прах разлаивались, а как же без этого, но никто и никуда из избы не уходил. Разругаются, а спать ложились вместе. Отвернутся друг от дружки, сопят, пыхтят, а утром глаза откроют, в обнимку лежат. Куда злость подевалась. Взглянут друг на дружку, посмеются и снова берутся за дела. А работы в деревне всегда много было. Трудись не покладая рук, а дела ещё останутся. И в колхозе работа была, день-ночь крутишься, чтобы успеть, особенно когда посевная или уборочная, а ещё нужно за своим хозяйством приглядывать: свинки, овечки, куры да гуси, за ними нужен присмотр. И дети подрастали. Ух, озорники были! Дед Василий хмыкнул, вспоминая ребятишек. Собака тут же подняла голову, услышав его голос, но снова легла и задремала. Старший сын как-то посерьёзнее был. Всё книжками увлекался да всякими учебниками. Всё сидел, днями и ночами читал. А вырос – в инженеры пошёл. На заводе работает. Серьезный – страсть! А вот средний да младшенький – эти озорники. Погодки. Бывало, усядутся где-нибудь в уголочке и уговариваются, а сами так и стреляют глазами, так и смотрят за ними. А потом выскользнут из избы, и жди, чего-нибудь обязательно натворят. Ладно, сами баловались, так ещё соседских мальчишек за собой утягивали. А вечером вернутся и стоят, с ноги на ногу переминаются или на печку залезут и притихнут. Ага, значит, что-нибудь натворили. Василий-то с Анфисой не лупцевали ребят, а вот соседским доставалось. Потом соседи жаловались Василию, чтобы приструнил своих озорников. Василий хмурился, грозился, что накажет, но всё на словах оставалось. У них не принято было детей лупить. Так и росли озорниками. И ничего, тоже в люди вышли. Средний сын, Колька, уехал железную дорогу строить и там остался. Далеко забрался! А младшенький в соседнем районе живёт. И у всех семьи, и жёны неплохие, и детишек нарожали. Редко, но бывало, вместе приезжали в деревню, тогда пыль столбом! Ладно, невестки справлялись с ребятишками, а то бы умотали старика – эти озорники, внучата. Ох, шустрые! А Анфиса всегда смотрела на них и посмеивалась…

И дед Василий опять вздохнул, полез за куревом.

Собака поднялась. Потянулась, зевая, и заскулила.

– Ну чего ты, Чернышка? – Старик наклонился, потрепал по холке. – Надоело лежать? Ну иди побегай. Погоняй мышей.

Собака взлаяла и помчалась через кусты, куда-то по берегу, лишь изредка доносился звонкий лай, а иногда злобное рычание.

Дед Василий посмотрел на реку. Взглянул на далёкий лес. Конца и края не видно. Словно море зелёное колышется. И река, какой была, такой же осталась. Может, катеров да лодок стало побольше и всё на этом. И вечерами рыбаки собираются на берегах. Там и сям мелькают огоньки костров. Ветром доносит ленивые уставшие разговоры. Дымком пахнёт и слышится звяканье котелка. А над головой всё то же бездонное иссиня-чёрное небо и хороводы сверкающих звёзд. Всё, как раньше, когда с Анфисой были молодыми, всё осталось прежним, лишь он состарился, да Анфисы больше нет с ним. Померла…

Что ни говори, а с Анфисой прожили хорошую жизнь. Никто не верил, что городская худенькая пигалица приживётся в деревне. Все посмеивались, повстречав Василия в форме, когда с армии вернулся, а рядом была невысокая девчушка.