Читать книгу - "Прогулки по Берлину - Франц Хессель"

садиками для каждой семьи, из чего складывается гигантская клумба, сад из тысяч цветов. И хотя – а может быть, именно потому, что этот мир недолговечен (ибо ему то и дело угрожает расширяющийся город и строительный зуд предпринимателей), – в этих домиках и садах нет ничего временного, сделанного на скорую руку, как у кочевников, они выглядят как бесконечный рай, такие пролетарские и мещанские кущи блаженных. Мужчины в безрукавках, которые там сеют, мамаши, которые поливают грядки, дочери, которые чистят горох, – кажется, как будто они никогда ничем другим не занимались. Их жизнь в этих садах не похожа на то, как будто эти люди на неделе крутят ручку швейной машины, тянут проволоку и забивают опоры, обслуживают краны и турбины, упаковывают мелкие товары и грузят тяжести, а по вечерам или на выходных тут отдыхают. Они как будто всю жизнь только и занимались тут среди роз и подсолнечников петрушкой, морковкой и горохом. И можно подумать, что их идиллические труды прерываются только праздниками, для проведения которых объединяются соседи. Объявления кооператива «Отдых» приглашает на итальянскую ночь, садоводство «Лесная зелень» обещает вечернее музыкальное развлечение. Как здесь к югу от Мюллерштрассе, так и вокруг всего Берлина имеются бесчисленные мелкие садоводства, образующие все вместе зеленый пояс города, который местами внедряется вовнутрь, пытается сомкнуться в кольцо, но постоянно несколько смещается и на отдельных участках прерывается. Части этого пояса счастья сохраняются некоторое время среди моря домов и составляют вместе с парками и скверами зеленое счастье жителей большого города. Некоторые из этих парков распложены как здесь, на северо-востоке, так и на севере и юге – на самой периферии – и помогают справиться с ужасом «городской черты». Там, где когда-то были «лысые» горы Реберге, песчаная пустыня cо стойками для мишеней кое-где и горами строительного мусора, до самого края соснового леса тянутся теперь обширные газоны, склоны со множеством маков и кустов шиповника, снежные поля маргариток. По коричневому песку бегают ребятишки в трусах, те, что постарше, играют на спортивной площадке, младенцев мамаши катят в колясках по гравийной дорожке, а на высокой скамейке, откуда открывается вид на сосновый лес, и воду, и дальше до самых труб завода Сименса и труб за Плётцензее, среди клумб, над которыми жужжат пчелы, сидят старики, опершись на трости.

К северу от Мюллерштрассе тоже имеется прекрасный садовый мир – парк Шиллера. И если бы я вместо того, чтобы следовать трамвайным маршрутом, прошел бы вглубь Юнгфернхайде, я бы очутился за Шпандауским каналом в направлении Вестенда, снова в большом Народном парке. Но я еду на трамвае через деревню Виттенау, где провинциальные улочки отступают перед фабриками и складами и снова начинаются «тяготы жизни». Тегель, если подойти к нему с этой стороны, тоже выглядит вполне по-городскому. Тюрьма, газовая станция, большая машиностроительная фабрика, чугунно-литейное производство Борзига. Ворота и части комплекса, мимо которых мы проезжаем довольно близко, выглядят несколько старомодно. Но за ними возвышается новая двенадцатиэтажная башня, гордое сооружение с острыми углами – храм труда. Наконец мы оказываемся среди кустов и садов. Я схожу на остановке и направляюсь в парк Гумбольдта. Дворец был перестроен Шинкелем из охотничьего замка Великого курфюрста. Ряд задумчивых, изысканных окон. В нишах – статуи богов. А наверху – греческие надписи. В одной комнате горит свет. Вот осветилось и одно окно в ряду, относящемуся к залу. Значит, это благородное здание не осколок прошлого: в нем живут люди, для которых, быть может, все эти статуи, картины – семейная собственность, «предание и благодать». Согреваемый теплом этого света, я иду по дорожке до места захоронения Гумбольдтов и их потомков. Над увитой плющом могильной плитой возвышается колонна, увенчанная мраморной статуей Надежды.

После этого мне не захотелось сразу возвращаться в город, я долго гулял по песчаным тропинкам среди чахлых сосен в районе Заатвинкель. Бранденбургская смесь пустыни и низкорослого девственного леса. В какой-то момент я наткнулся на забор, за которым виднелся пустой ресторан с террасой. На стене выцветшие надписи: «Всем привет. Вход к лесному замку». Более отчетливо на дощатом щите: АО «Континенталь Строительство». Улица вела через Шпандауский канал снова к домам и трамвайным путям.

Домой я поехал через Город Сименса, мимо башен, блок-аппарата, цеха по производству приборов и завода Вернера с башней с часами, белый циферблат которых виден издалека.

Фридрихштадт

Ноябрьский день, ближе к вечеру. Серебристо-серый свет над Шиффбауэрдамм. С противоположного берега, от набережной Рейхстагуфер, я вижу ряд домов и – в качестве завершения – кусочек вокзала на Фридрихштрассе, за которым растворяются, словно дым, нечеткие контуры куполов. Об этой местности я читал в «Воспоминаниях старого берлинца» Эберти, где описывается, как она выглядела сто лет назад, когда он ходил тут со своим домашним учителем и смотрел на другую сторону, которая тогда вся утопала в садах. Там можно было увидеть увитые зеленью беседки и загородные домики, отчасти в китайском, отчасти в греческом вкусе. Они сверкали в просветах среди листвы и казались маленькому Эберти воплощенным чудом. Он спросил у учителя об обитателях этих милых маленьких дворцов, и тот объяснил ему серьезным тоном, что там находится небо, куда непременно попадут хорошие дети, которые хорошо вели себя на земле и радовали своих родителей. Там их ждут очаровательные ангелы с золотыми крыльями, чтобы поиграть с ними в самые чудесные игры. Да, тогда, судя по всему, там, на той стороне Шпрее, был прекрасная «потусторонняя» жизнь. Это было время, когда Доротеенштрассе называлась еще Последней улицей, по которой так любила гулять Рахель. От этой эпохи остались только дворец и парк Монбижу вместе с несколькими соседними домами, да кое-что еще недалеко от Хакешер-Маркт. В остальном во всей этой местности нет ничего больше сказочного. Но там, в глубине, можно и сегодня еще попасть в сказочный дворец. Он называется Большой драматический театр, бывший некогда цирком, а еще раньше – рыночным павильоном. Прежде он был местом выступлений гарцующих наездников и кувыркающихся клоунов, потом хора фивян, которых Рейнхардт отправил штурмовать ступени дворца, где их ждал царь Эдип, теперь же здесь «Тысяча и одна ночь» и тысяча и одна ножка больших ревю. Мастера этих детских представлений для взрослых (и это высочайшая похвала, которую я могу произнести, ибо эти творения удовлетворяют как наши зрелые потаенные желания, так и детские мечты о сказочных мирах за волшебной рампой) создали новый жанр – нечто среднее между ревю и опереттой, протанцованные-растанцованные картины, протанцованная-растанцованная музыка, то в этом большом зале, то