Читать книгу - "Барочный цикл - Нил Стивенсон"

Он был самым большим в гавани, но значительно меньше того, что строился на берегу в Даликоте, и гораздо короче мачты. Очевидно, она выдавалась и с носа, и с кормы, пока её не перегрузили на катамараны.

Половина гребцов налегала на вёсла, половина орудовала черпаками; струи воды летели во все стороны, чтобы со следующей волной вновь перехлестнуть через планширь. Джек гадал, уж не стали ли они свидетелями бедствия, пока не услышал, что люди в лодках и на берегу смеются.

Он вновь повернулся к Габриелю Гото:

— Но если твои родичи превратились в бродяг, откуда они столько знают о девальвации и почему пишут на рисовой бумаге?

— Коротко можно ответить так: они прикованы всё к тому же колесу бытия, и оно повернулось.

— Сёгун хочет извлечь металл из земли, поэтому Дому Мицуи нужны твои двоюродные братья и племянники.

— Сёгуна заботит и другое. Далеко на севере русские наступают. Раньше это были авантюристы и скупщики пушнины с Камчатки, Курильских и Алеутских островов. Однако теперь в России новый царь по имени Пётр, и о нём идёт грозная слава. Он даже отправился в Голландию учиться кораблестроению.

— Я про этого Петра слышал, — перебил Джек. — Ян Вроом работал с ним бок о бок. Пётр звал его в Россию строить корабли, но Вроом предпочёл более выгодный контракт и более тёплый климат.

— Так или иначе, — продолжал Габриель Гото, — слава Петра достигла ушей сёгуна. Очевидно, рано или поздно Россия начнёт угрожать Японии. Когда этот день наступит, Япония будет беззащитна против выстроенных по голландскому образцу кораблей Петра и обученных аль-джебре пушкарей, если только мы не закрепимся на севере Хонсю и на обширном острове ещё дальше к северу — в диком краю, населённом голубоглазыми дикарями и называемом Эдзо или Хоккайдо.

— Итак, твоя семья дважды нужна сёгуну. Вы умеете добывать медь и готовы переселиться на север.

Габриель Гото промолчал, что, по мнению Джека, означало «да».

— Скажи, если сёгун так обеспокоен военной угрозой, не смягчил ли он запрет на огнестрельное оружие?

— Он выписывает из-за границы книги рангаку, то есть «голландских наук», чтобы узнавать обо всех новшествах в артиллерии и фортификации. Однако запрет на ружья не будет снят никогда, — твёрдо сказал Габриель. — Меч — символ благородства, главное отличие самурая.

— Сколько самураев сейчас в Японии?

— В отношении к остальному населению между одним к десяти и одним к двадцати.

— И только в Эдо живёт миллион душ?

— Так мне говорили.

— Значит, от пятидесяти до ста тысяч самураев в одном только городе — и у каждого есть меч?

— Два — длинный и короткий. Разумеется, у некоторых не по одной паре.

— Ясно. И дамасская сталь ценится так же, как и везде?

— Мы закрыты от мира, но не невежественны.

— И где японские оружейники добывают такую сталь?

Габриель Гото резко вздохнул, как будто Джек впёрся в его садик и наследил грязными ногами на белом гравии.

— Это великая тайна, и с ней связано множество легенд, — сказал он. — Ты знаешь, что большинство японцев — буддисты.

— Конечно, — отвечал Джек, который сейчас впервые об этом услышал.

— Буддизм привезли из Индии. Как и многие другие древнейшие наши традиции — например, чай.

— И сталь, — подхватил Джек, — которую лучшие оружейники Японии столетиями получали оттуда в виде маленьких яйцевидных слитков с отчётливым сетчатым рисунком.

Впервые на памяти Джека Габриель Гото не смог скрыть изумления.

— Откуда ты знаешь?!

Узкий конец исполинской мачты въехал на берег. Вымокшие гребцы выпрыгнули из первой пары лодок. Команда второго катамарана лихорадочно орудовала вёслами, пытаясь развернуть мачту так, чтобы её можно было вкатить на берег. На первый взгляд казалось, будто она не двигается. И всё же она поворачивалась, медленно, как минутная стрелка, и неотвратимо, как загадочное колесо, о котором говорил Габриель Гото.

— Ты хочешь вернуться на родину, которой никогда не видел, — сказал Джек. — Это ясно как день.

Габриель Гото закрыл глаза и повернулся к Лаккадивскому морю. Ветер трепал его длинные волосы и раздувал кимоно, словно цветной парус.

— Когда я мальчиком смотрел, как отец рисует побережье у Ниигаты, он вновь и вновь повторял, что в Японию нам теперь путь заказан и места эти мне суждено увидеть лишь на бумаге. И бо́льшую часть жизни я верил, что так оно и есть. Однако позволь рассказать, как я стоял в соборе Святого Петра, дожидаясь очереди поцеловать перстень его святейшества. Я смотрел на потолок, великолепно расписанный художником по имени Микеланджело. Ни в латыни, ни в английском, ни в японском нет слов, чтобы описать величие этих фресок. Потому-то они и там, что порою живопись говорит больше слов. В одном месте Небесный Отец тянется пальцем к Адаму, чья рука простёрта вверх вот так. Между пальцами Отца и Сына есть промежуток. И что-то промелькнуло в нём, что-то неуловимое, что-то такое, чего не в силах изобразить даже Микеланджело. Оно передалось от Отца к Сыну, и Сын пробудился, исполнился сознания и цели. Когда я увидел это в соборе Святого Петра, озарение настигло меня, преодолев разделяющий нас с отцом промежуток в годы и мили. Впервые я понял, что хотя словами он запрещал мне возвращаться в Японию, рисунками он говорил, что я должен вернуться — и теми же рисунками давал мне средство в неё попасть.

— Ты хочешь сказать, что «Сто семь видов побережья на пути к городу Ниигата» — своего рода лоции, чтобы ты смог вернуться.

— Это лучше, чем лоция, — произнёс отец Габриель Гото, член Общества Иисуса. — Это — живая память.

Полгорода бросило потешное сражение, чтобы вкатить мачту на