Распахнулась атласная шубка! Не сердись на меня, Голубка, Что коснусь я этого кубка: Не тебя, а себя казню. Все равно подходит расплата – Видишь там, за вьюгой крупчатой Мейерхольдовы арапчата Затевают опять возню? А вокруг старый город Питер, Что народу бока повытер (Как тогда народ говорил), – В гривах, в сбруях, в мучных обозах, В размалеванных чайных розах И под тучей вороньих крыл. Но летит, улыбаясь мнимо, Над Мариинскою сценой prima, Ты – наш лебедь непостижимый, И острит опоздавший сноб. Звук оркестра, как с того света (Тень чего-то мелькнула где-то), Не предчувствием ли рассвета По рядам пробежал озноб? И опять тот голос знакомый, Будто эхо горного грома, – Ужас, смерть, прощенье, любовь… Ни на что на земле не похожий, Он несется, как вестник Божий, Настигая нас вновь и вновь. Сучья в иссиня-белом снеге… Коридор Петровских Коллегий 15 Бесконечен, гулок и прям (Что угодно может случиться, Но он будет упрямо сниться Тем, кто нынче проходит там). До смешного близка развязка; Из-за ширм Петрушкина маска
[101], Вкруг костров кучерская пляска, Над дворцом черно-желтый стяг… Все уже на местах, кто надо; Пятым актом из Летнего сада Пахнет… Признак цусимского ада Тут же. – Пьяный поет моряк… Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья… Мимо, тени! – Он там один. На стене его твердый профиль. Гавриил или Мефистофель Твой, красавица, паладин? Демон сам с улыбкой Тамары, Но такие таятся чары В этом страшном дымном лице: Плоть, почти что ставшая духом. И античный локон над ухом – Все таинственно в пришлеце. Это он в переполненном зале Слал ту черную розу в бокале Или все это было сном? С мертвым сердцем и мертвым взором Он ли встретился с Командором, В тот пробравшись проклятый дом? И его поведано словом, Как вы были в пространстве новом, Как вне времени были вы, – И в каких хрусталях полярных, И в каких сияньях янтарных Там, у устья Леты – Невы. Ты сбежала сюда с портрета, И пустая рама до света На стене тебя будет ждать. Так плясать тебе – без партнера! Я же роль рокового хора На себя согласна принять.
На щеках твоих алые пятна; Шла бы ты в полотно обратно; Ведь сегодня такая ночь, Когда нужно платить по счету… А дурманящую дремоту Мне трудней, чем смерть, превозмочь. Ты в Россию пришла ниоткуда, О мое белокурое чудо, Коломбина десятых годов! Что глядишь ты так смутно и зорко, Петербургская кукла, актерка
[102], Ты – один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот Приписать. О подруга поэтов, Я наследница славы твоей. Здесь под музыку дивного мэтра, Ленинградского дикого ветра И в тени заповедного кедра Вижу танец придворных костей… Оплывают венчальные свечи, Под фатой «поцелуйные плечи», Храм гремит: «Голубица, гряди!» Горы пармских фиалок в апреле – И свиданье в Мальтийской Капелле, Как проклятье в твоей груди. Золотого ль века виденье Или черное преступленье В грозном хаосе давних дней? Мне ответь хоть теперь: неужели Ты когда-то жила в самом деле И топтала торцы площадей Ослепительной ножкой своей?.. Дом пестрей комедьянтской фуры, Облупившиеся амуры Охраняют Венерин алтарь. Певчих птиц не сажала в клетку, Спальню ты убрала как беседку, Деревенскую девку-соседку
Не узнает веселый скобарь 19. В стенах лесенки скрыты витые, А на стенах лазурных святые – Полукрадено это добро… Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли, Ты друзей принимала в постели, И томился драгунский Пьеро, – Всех влюбленных в тебя суеверней Тот, с улыбкой жертвы вечерней, Ты ему как стали – магнит. Побледнев, он глядит сквозь слезы, Как тебе протянули розы И как враг его знаменит. Твоего я не видела мужа, Я, к стеклу приникавшая стужа… Вот он, бой крепостных часов… Ты не бойся – домá не мéчу, – Выходи ко мне смело навстречу –
Гороскоп твой давно готов…