Читать книгу - "Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов"

стали? Как растут без матери-то? Вот и потянулась я к спиртному – отпускает на время, а потом опять…

Забира тоже прослезилась и вспомнила тот момент, когда Зара предлагала детей отдать в детдом. Согласись она тогда – что с ней было бы, как бы жила, чем?!

– Вот так вот, Забира апа. Непутевая я, грешная видь… Правильно бьет меня Миша…

Но самой загадочной среди всех соседок была тетя Надя Бердеева. Она не принимала участия в шумных перемываниях косточек и пустой болтовне женщин, была всегда тактичной, корректной и, можно сказать, – самой интеллигентной. Никогда не обременяла своим присутствием хозяйку, хотя тянулась к ней, доверяла, ценила ее спокойствие и мудрость, но знала меру в общении. Входила к ним и, оглядывая простые, уютные и сверкающие чистотой комнаты, говорила:

– У вас хорошо, а у Жуков – пьфи!

И только поговорив по делу – зачем пришла, уважая свое и чужое время, тут же уходила. В доме у нее был идеальный порядок и стерильная чистота. Но где-то в глубине ее голубых глаз таились тоска и отчаяние.

Не все знали, что ее настоящее имя Надджа и что она чистокровная немка, и с немецкого это имя так и переводилось – Надежда, Надя. А привез ее из Германии дядя Миша…

Шли последние недели войны, наши войска рвались к Берлину, а часть Михаила занимала и очищала от фашистов прилежащие селения. Шли бои местного значения. И вот, освободив очередное село, где жили и работали богатые фермеры, бойцы стали обходить все дома, дворовые и хозяйственные постройки в поисках спрятавшихся фашистов. Отделение Михаила прочесывало двор, где дом был полностью уничтожен прямым попаданием снаряда и лишь оставались целы добротные дворовые постройки. Он с автоматом наизготовку вошел в одну, с крестьянским любопытством и с восхищением рассматривая оборудование, станки и инструменты. Его поразила чистота внутри, как будто это не было простым сараем для скота, а жильем, удивили порядок, добротность и продуманность в расположении строений. Обойдя все и не найдя ничего подозрительного, он обратил внимание на незаметную дверь. Открыл ее и в полумраке разглядел склад для инструментов, ящиков и другой мелочи. Но когда глаза привыкли к полумраку, рассмотрел забившуюся в угол, дрожащую от страха девушку. Ее глаза выражали испуг и молили о пощаде.

– Ну что там, все чисто, никого? – услышал Миша за спиной голос командира.

Тут он приложил к губам палец, знаком показал девушке прилечь и крикнул за спину:

– Никого, тут склад для инструментов.

И, доверительно кивнув девушке, прикрыл дверь.

Когда все, поужинав, обустроились на отдых, Миша незаметно взял еды, водички, прихватил теплую одежду и занес все это в убежище девушки. Она опять, вся сжавшись, забилась в угол, но Миша, прижав к груди правую руку к сердцу, кланяясь и всем лицом выражая миролюбие, поставил еду рядом, положил теплую одежду и опять, прижав указательный палец к губам, тихо попятился к двери. И ушел, хорошо прикрыв дверь за собой.

Всю ночь Миша, не смыкая глаз, переживал за совсем незнакомую немку: как бы ее не обнаружили сослуживцы, как бы не надругались над ней, ведь война, злость на фашистов доводила многих до исступления, и всякое творили подвыпившие бойцы.

Думая о ней, он вспоминал своих красавиц сестер…

Шли тяжелые, голодные годы коллективизации. Все Поволжье голодало. Миша еще подростком ушел из деревни и снарядился на подработку в пригороде в надежде хоть что-то заработать на пропитание семьи. Родители давно умерли, дома остались сестры. Кое-как разжившись мукой, он пешком пришел в деревню. Но опоздал, не дождались его сестры. Они так же прятались в сарае от бойцов продразверстки, так и не нашли сил выбраться, тут и отдали души Богу…

Эта голодная, дрожащая от страха немка напомнила их, он проникся состраданием к ней. Видимо, вся ее семья погибла в разрушенном доме и живой осталась только она. Возможно, в домашней легкой одежде пришла зачем-то в эти строения и потому осталась живой.

На следующее утро он опять незаметно проник к ней с едой и выбрал в шкафу одного из оставленных немцами домов подходящую ей женскую одежду. Она уже пришла в себя, смотрела на него без страха, поела при нем, и они стали знаками объясняться. Показывая на себя, он говорил:

– Я Миша, Ми-и-ша-а-а, Миша, а ты?

– Ихь хайсе Надджа, На-ад-джжа-а-а-а, – показывая на себя, впервые заговорила она.

– О, Надя, Надежда.

Она, впервые улыбнувшись, кивнула.

Война уже закончилась, поэтому их часть больше не беспокоили, и бойцы весело праздновали победу, отдыхали, ждали приказа о демобилизации и отправки домой. Потому Миша стал чаще приходить, учить девушку русскому языку, и постепенно она стала понимать его. Но однополчане заметили его частые отлучки и однажды выследили. Когда он, пристроившись рядом с ней, повторял обиходные русские слова, они ворвались на склад и подняли шум:

– Ну, Миша, ты даешь, припрятал красавицу, пользуешься сам, а с нами не делишься! А ну давай к нам ее! Ишь, какой шустрый!

И бойцы с похабными шуточками потянулись к ней.

Миша вскочил, привычным движением привел автомат в боевое положение, снял с предохранителя и крикнул:

– Не подходите, она моя! – Совершенно неожиданно для себя он принял мгновенное решение, хотя об этом еще и не думал. – Я женюсь на ней!

– На фашистке женишься! Да ты с ума сошел! Убери автомат, из-за этой немки готов по однополчанам стрелять!

Миша не выдержал и дал короткую очередь по потолку. Бойцы отступили. Надджа вскочила и впервые в поиске защиты обняла его. Они так и стояли в обнимку, пока на шум не прибежали командиры. Во всем разобравшись, повели их в комендатуру. Там установили ее личность, допросили Мишу, и, не найдя состава преступления, – молодец, спас местную! – отпустили их. Затем, пройдя немало бюрократических препон, он вывез ее на Родину. Надя, уже привыкшая к нему и оставшаяся без родни, согласилась. У Миши в родной деревне тоже не осталось никого. Поскитавшись по новостройкам Союза, вот они оказались здесь.

Надя, конечно, сильно скучала по родине, непривычно было ей здесь все – отсутствие порядка, дисциплины, веселая бесшабашность, страсть многих к спиртному. И потому всегда ходила сама не своя, как будто не в своей тарелке.

4

По вечерам на их скамейке собирались эти разные, совсем не похожие друг на друга соседи – все со своими историями, бедами, болячками, но дружные и добродушные. Хором пели уже выученные наизусть напевные украинские песни, плясали под татарскую гармошку дяди Муллазяна, а уж советские песни, особенно