Читать книгу - "Метаморфозы - Борис Акунин"

одна стена сплошь в зеркалах, наполненных лунным светом. Перед ними чернела стройная фигура: правая рука картинно откинута, левая упирается в бок.

Д’Аннунцио!

— Нет, не так, — пробормотал он. Изменил позу. Склонил голову как бы в глубокой задумчивости, обхватил выпуклый лоб. Черный рукав, белая перчатка — эффектно.

— «Чего ты хочешь?» — спрашиваю я себя. «Чего ты хочешь от жизни, Габриэле?», — снова зарокотал грудной голос.

Тоже готовится, поняла Луиза. Надо же — и он волнуется. Он, сто раз выступавший в парламенте, на всевозможных ассамблеях, на многолюдных площадях.

Нет, не волнуется, поправила она себя. Холодно и расчетливо, как бывалая кокотка, отрабатывает технику соблазнения. Именно этим он всю жизнь и занимается: соблазняет публику. Своими пряными сочинениями, своими срежиссированными скандалами, своими разрекламированными эскападами, даже своими военными подвигами, на каждый из которых заранее приглашал репортеров. Человек-спектакль. Блестящий фантик без конфеты внутри.

Черт бы его побрал, только сбил с настроения!

А дальше произошло вот что.

Из высокого, настежь распахнутого окна, из серебряного прямоугольника, обрамленного покачивающимися от сквозняка шторами, в комнату влетела юркая тень и стремительными кругами заметалась в воздухе. Это была летучая мышь — из тех, что мириадами носятся в темноте над Гранд-каналом. Луиза всегда боялась этих заполошных тварей, принадлежащих к ночному, изнаночному миру. Поежилась она и сейчас. Но стоявший перед зеркалом оратор отреагировал намного бурнее. Он взвизгнул, отскочил к вешалкам, закрылся руками.

— Вон! Вон отсюда! Ради бога, улетай!

Лепет был жалким, движения испуганными.

Противная живность зигзагами чертила пространство, шелестела перепончатыми крыльями, и великий человек всё больше сжимался.

Луизе уже не было страшно. Ей было смешно. Ай да герой! Неужели все его легендарные доблести — выдумка газетчиков?

Вдруг съеженная фигурка распрямилась. Странный, сдавленный голос сказал:

— Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио. Ты — Д’Аннунцио.

Жестом, полным изящества, одна рука сдернула с другой перчатку. На пальце сверкнул алмазный перстень.

— Лети ко мне, крылатый ужас. Сядь сюда.

Поэт застыл в изысканной позе: рука вытянута, подбородок поднят. На фоне зеркала профиль с заостренной бородкой был по-медальному чеканен.

Мышь еще немного пометалась, но уже не так дергано. Потом, должно быть, привлеченная мерцанием перстня, опустилась на кисть. Сложивший крылья зверек оказался миниатюрным. Луиза гадливо поморщилась.

— Вот так, крошечный посланец ада, вот так, — приговаривал укротитель страха, медленно идя к окну. — Это я тебя боюсь. Д’Аннунцио тебя не боится. Он ничего не боится. Лети назад в Преисподню. А меня ждет Италия.

Луиза еле успела спрятаться за створку. Мимо, окутанный ароматом духов, прошел маленький человек, бормоча: «Ползать по земле или летать по небу? Оставить после себя кучку праха или устремленный ввысь обелиск?»

Он не фантик, потрясенно думала Луиза. Он… живой! Он ребенок, который прикидывается взрослым! Маленький, впечатлительный, пугливый мальчик, который научился побеждать свои страхи! Про его подвиги всё правда. Перед смертельно опасным вылетом он так же говорил себе: «Ты — Д’Аннунцио!» И страх садился ему на руку, укрощенный.

А еще она поняла то, что окончательно пронзило ей сердце.

Я одна, одна на всем свете знаю, каков Габриэле на самом деле. В тот момент, когда она мысленно назвала его по имени, всё и произошло. Одна любовь сменила другую.

Потом, в зале, Луиза смотрела на Него (теперь только так — с большой буквы) иными глазами. Речь показалась ей прекрасной, полной самой высокой музыки. Голос поэта звучал совсем не так, как в пустой лунной комнате. Оказывается, он обладал невероятной глубиной и мощью, проникал прямо в сердце. У Луизы слезы хлынули прямо сразу, с первых же слов, но и остальные, все эти разряженные дамы и господа, слушали, затаив дыхание. У многих горели глаза, кто-то порывисто поднялся.

Оратор говорил о том, что человеческой жизни придает ценность только Красота, а она — в возвышенных, самоотверженных порывах, и благороднейший из них есть любовь к матери-Родине, обескровленной и беззащитной Италии. Она потеряла сотни тысяч сыновей, сложивших свои головы на полях сражений, а теперь беспомощно взирает, как хищные ястребы Антанты расклевывают измученное тело Европы, забирая всё себе, только себе. И что-то такое про исконно итальянские земли по ту сторону моря, отторгнутые от родной отчизны. Луиза никогда не интересовалась политикой, ей и сейчас было все равно, кому достанется Далматия. Она была заворожена зрелищем, открывавшимся только ей одной. Публика видела перед собой Барда-Патриота, говорящую статую, живую легенду, а Луиза — хрупкого ребенка, храбро атакующего огромный, страшный, враждебный мир и с каждым словом, с каждым взмахом руки становящегося всё выше, всё сильнее, всё прекрасней.

После такой речи играть перед растроганной, воодушевленной публикой было легко — музыка лилась прямо в открытые сердца. Никогда еще Луизу не слушали столь самозабвенно. Правда и она тоже никогда так хорошо не играла. Пальцы будто сами летали по клавишам, вдохновленные не любовью к музыке, а любовью к Нему — этот эликсир оказался мощнее. Всего один раз, на особенно проникновенном пассаже Шестой сонаты Туррини, позволила она себе искоса взглянуть на первый ряд, где рядом с хозяйкой сидел Аннунцио. Его глаза были полны слез. Он чувствовал красоту музыки! Еще бы, разве Он мог бы ее не чувствовать?

Что-то случилось в этот краткий миг, между ними пробежал ток или, может быть, сверкнула зарница. Луиза поняла, что Он догадался. Обо всем. И что будет продолжение.

Оно и было.

После концерта, выслушав все комплименты и учтиво за них поблагодарив, она наконец осталась в одиночестве. Подошла к открытому окну, остудить ночной свежестью разгоряченное лицо.

Сзади послышались шаги, пахнуло знакомыми духами. Луиза закрыла глаза.

— Как я завидовал этому самодовольному, избалованному фортепиано, которого касались ваши пальцы, — сказал нежный тихий голос. — Всё бы отдал, чтобы быть на его месте…

Обернувшись, Луиза ответила очень просто и серьезно:

— Вам не нужно тратить время на то, чтобы меня очаровывать. Я и без того ваша. Вся, без остатка.

Той же ночью они стали любовниками. Он у нее первым, она у него — тысяча первой. Самый великий литератор Италии был еще и самым великим ловеласом — да не Италии, а всей Европы. «Я тысячекратно жил, ибо любил тысячу женщин», — сказал Габриэле в недавнем интервью. О его «романах», «поэмах» и «драмах» (он сам делил свои любови на эти жанры) писали, спорили, сплетничали последние лет тридцать. «Новеллам», «сонетам» и «хайку» (такое коротенькое японское стихотворение) вовсе не было числа. Подруги Барда все были либо талантливы, либо высокородны, либо баснословно богаты, либо сказочно красивы, а нередко все четыре достоинства соединялись. Ревновать Барда