Читать книгу - "Ольговичи - Олег Игоревич Яковлев"

– А брат твой… – начал было Ивор.

– Волком его звали, – перебила его Людомира. – Лихой был, злой, много народу сгубил. Нынче, слыхала я, погиб он. Что ж, иного и ожидать трудно было. Я… Я в полон пришла сдаться. К тебе, сотник, пришла, – повернулась она к Ильину. – Ты, слыхала я, здесь старший.

– Да какая ты полонянка! – вступил в разговор Пётр Ильин. – И что мне с тобою деять? Пришла, что ж, оставайся. Мы вот до Оки дойдём нынче – да назад, на полдень воротимся, в Чернигов, в Киев. Коли хочешь, поезжай с нами.

Девица промолчала. Довольно долго царило вокруг костра напряжённое безмолвие. Пётр Ильин поманил к себе перстом Ивора, они отошли в сторону и устроились меж дерев на поваленном стволе.

– Ты её раньше знал. Что, воистину разбойница?

– Бают тако. Сперва я её спас от поругания, потом она меня от смерти в Друцке уберегла.

Молодой боярин в подробностях рассказал старшему товарищу о прежних своих встречах с Людомирой.

– И как думаешь с ею быть? – спросил сотник.

Ивор в растерянности пожал плечами.

– Вот что я думаю. На Северянщину коли мы её привезём, узнают её многие, лихо сотворить могут. Потому… – Пётр почесал в затылке. – Что, если дадим ей коня да в Залесье отправим, в Суздаль. Я грамотку напишу на бересте знакомому купцу одному, чтоб принял её на первых порах. Понимаешь, там, в тех землях, много разного люда ныне селится, никто и не спросит, откудова пришла да кем была. Губить же девку не хощется. Может, воистину кается она.

– Может… – тихо пробормотал Ивор.

Не верил он до конца в искренность девушки, но всё же решил, что, наверное, Пётр прав.

Они вернулись к костру.

Людомира меж тем рассказывала:

– Четыре лета назад была я в Вышгороде, когда там мощи святых князей перевозили. Столь много людей было, и все молились, все радовались и Христа славили. Я сего понять не могла, а теперь, кажется, стала понимать. Он, ваш Бог, добрый, Он полон светлой любви. Он, ну яко солнце, что ли. Не могу словами передать.

– И ты крестилась? – спросил кто-то из дружинников.

– Нет, но хотела бы. Знаю, что жила неправедно, что заслуживаю кары, а может, и смерти. И что теперь делать, как быть, не ведаю.

– Ступай-ка ты, девица, к нам в шатёр. Есть о чём потолковать, – позвал её Пётр Ильин.

В шатре, при более ярком свете, казалась Ивору Людомира ещё прекрасней, чем раньше.

Золотились перехваченные медным обручем густые волосы, распущенные по языческому обычаю, щёки слегка разрумянились на холоде, розовели нежные уста, серые глаза обрамляли густые ресницы, тонкие стрелки бровей были насурьмлены и ещё сильней подчёркивали её красоту.

– Поезжала бы ты в Залесье, – предложил девице Пётр Ильин. – В Суздале сыщешь купца Ивана Олексича. Я ему грамотку на бересте черкну, отдашь. Поможет он тебе куда пристроиться. Ты что делать умеешь, кроме как ратоборствовать?

– Вышивать умею, ложки делать из древа. Ну и яства разноличные готовила не раз.

– Ну дак не пропадёшь тогда. Сама разумеешь, здесь или на Черниговщине тебя признать могут, в Залесье же навряд ли. Да и народу там разного много. Есть и такие, кто из кабалы долговой бежал. Места много, край вольный.

– Прав ты, сотник. Тако, верно, и содею, коли отпустите вы меня.

– Мы тебе и коня дадим.

– Мне путь до Суздаля ведом. Чрез Лобынцевск да Москов. Думаю, доберусь.

– А не страшно будет чрез чащи пробираться да чрез болота? – вступил в разговор молчавший доселе Ивор.

Людомира презрительно фыркнула.

– Да мне все стёжки-дорожки здешние ведомы. Не боись, отроче. А вот за коня спасибо. Вельми рада буду.

…Рано утром проводил Ивор Людомиру в путь. Сказал перед расставаньем честно:

– Врать не стану. Вельми по нраву ты мне, девица. С той самой поры, как уберёг тебя от Глеба Ольговича, забыть тя не могу. Да токмо, ведаю, разные мы с тобою. Я – воеводский сын, место моё – в палатах на совете княжеском, в походе ратном да в пути посольском дальнем. Не для тебя моя стезя. Иная ты. Не знаю, правду ли глаголила тамо, у костра, но думаю, не обманывала, как в прошлый раз. Потому… удачи тебе.

– И тебе. Чтоб жена у тебя была красивая и добрая, и дети чтоб пошли. И князья бы жаловали.

– Ну, прощаться будем. Верно, не свидимся более. Хотя одному Богу то ведомо.

– Что ж, прощай!

Лихо вскочила Людомира на коня, погнала его рысью вдоль крутого берега Шерены.

– Ты покрестись! Непременно! – спохватившись, крикнул ей вослед Ивор.

– Хорошо! – прозвенел в воздухе, как прощальное эхо, звонкий тонкий голос.

Скрылась девица посреди леса. Ивор, обронив скупую слезу, воротился в стан.

Глава 47

Князя Глеба Меньского похоронили в соборе Успения Богородицы – главном храме Киево-Печерского монастыря, в одном из боковых приделов.

«Крамольничал, не слушал добрых советов, не мог унять своего непомерного властолюбия, гордыни родовой, – думал Всеволод-Кирилл, глядя на исхудавшее, измождённое, мало схожее с прежним Всеславичем лицо умершего. – А вот если бы я с ним соузился, поддержал бы, вместе с Бесеном, что бы тогда? – внезапно промелькнула в голове мысль. – Да ничего доброго! Мои бы волости вслед за Меньском разоряли теперь Мономаховы сыны, а я сам или в той же темнице томился, тупо ожидая смерти, или мыкался бы жалким изгнанником по ковыльной степи. Или, как Бесен, у чужих тронов помощи испрашивал! Нет, я правильно решил. Надо перетерпеть».

Анастасия Ярополковна, вся в чёрных траурных одеждах, несмотря на скорбь, держалась надменно, с достоинством. Гордо вскидывала она вверх голову в плате из тёмной тафты. Беды и горести, по всему видно, не сломили эту женщину. Всё такая же красивая, стройная, стояла она у гроба супруга своего, умело сдерживая слёзы и не давая волю отчаянию. Рядом с ней находился сын-подросток Изяслав и несколько приближённых лиц, мужчин и женщин.

Из Мономашичей никого в соборе не было. Князь Владимир прислал, правда, двух старых бояр и нескольких отроков, сам же появился ближе к концу отпевания, скорбно потупился, покачал сокрушённо головой, но вскоре скрылся в дверях собора.

После похорон в трапезной монастыря состоялись поминки. Вкушали кутью, добрыми словами поминали покойного, который вместе с супругой вносил в Печерский монастырь немалые вклады.

Всеволод-Кирилл думал об ином. Некогда Печерский монастырь считался одним из главных на Руси, здесь соблюдался жёсткий Студийский устав, монахи собирались на общую трапезу, многие уходили в