Читать книгу - "58-я. Неизъятое - Анна Артемьева"

1956 … 1959

Проходил срочную службу солдатом конвойных войск Усть-Вымлага (Коми АССР).

После демобилизации остался в Коми, работал трактористом, шофером.

Живет в поселке Аджером (Республика Коми).

Откуда я знаю, почему меня послали в конвой! Я хотел на Дальний Восток в танкисты, а попал в Коми в чекисты. Меня называли «гражданин начальник».

* * *

Я был просто стрелок. Берешь бригаду — 25 человек, наряд и ведешь в лес. Все. Там они работают, а ты охраняешь. К обеду приносят тебе пообедать: первое, второе и суп. У заключенных повара были другие, продукты со склада привозили отдельно. Но кормили тоже нормально. Если они работали нормально. В лагере был ларек такой, магазинчик. У него (заключенного. — Авт.) на счету зарплата. Он придет, что хочет по списку возьмет. И все. И нормально. Но это тот, который работал. А который не работал — ему не на что было. Что дадут, то поел. И все. И нормально.

Моя задача была, шоб они не разбежались. Разбегутся — это уже ай-яй-яй.

Нам дають инструктаж, чтоб ты был готов ко всему. Всегда предупреждали: если надо выстрелить, навести порядок — только в воздух. А то был один узбек у нас, стрельнул в землю. Пуля попала в камень, камень срикошетил и кусо-о-очек, ча-а-асть пули — заключенному в сердце! Ему оставалося только две недели еще посидеть — и все. Ну, дали охраннику срок, посадили, конечно, ну что толку с этого? Человека-то нету…

А на поражение мы не стреляли. Это можно, только если он уже топор на меня поднял. А если в лес уходит — можно ему и по ногам стрельнуть, да хоть куда.

Родион Мамчур. 1950-е

* * *

Ну, драки в зоне бывали. Если драка, солдат поднимают по тревоге, вызывають, ворота открывають, те с оружием заходят, и все. И тишина. И собак побольше, служебных.

Кто не сопротивлялся — хорошо, а если кто сопротивлялся — приходилось применить и силу. Ну, там, в карцер отправить. Но это единицы. В основном разбиралися спокойно. Хотя одна зона була — ой-ей-ей. Я сам не видел, но знаю, туда пригнали солдат и применили оружие. Кто-то погиб, кого-то — в карцер. И все. Но политические очень мало бузили. Уголовники — эти да…

Конечно, на лице-то у них не написано, уголовник он или нет. Но у меня ж опыт. Когда я служил второй год, уже видел: уголовник ли, будет ли бежать… Они-то бежали почему? Из-за долгов. Проиграл в карты — куда ему деваться? Или убежит, или прибьют. Вот тебе и весь сказ.

Если беглый, но ведет себя мирно, никто его бить не будет. А если я за ним, скажем, пробежал килόметров 50 с полной этой (выкладкой. — Авт.), есть у меня злость. Дам я ему один раз — и все. И на этом кончается. Очень сильно бить нельзя, это уголовно наказуемо. Да и я же не хулиган тоже.

Побег с оружием у нас был один. Офицер напился, а был с пистолетом. Заключенный взял у него этот пистолет, взял и ушел. Так мы за им два дня бегали. По тайге! Ну, хороший пес у нас был! След взял — и пошел, и пошел. А мы тут как тут, следом. Тот подходит, хочет стрелять, а мы его за руку — и все.

Боялись, конечно! Боишься — не боишься, а приказ есть приказ. Вот так-то, золотко.

* * *

С заключенными мы разговаривали, беседы вели. Не воспитательные, а просто. Откуда, как, чего. Как попал. Это интересно. Мы же молодые были, господи-и-и!

Большинство говорили, что где-то что-то не то сказали или не понравились кому. Так им за это 15 лет или 25, да еще пять, как говорится, по рогам. Да я и сам понимал, что сажают несправедливо. Если человека посадили справедливо, он это знает и к этому очень хорошо относится. А если зря — очень злым человек делается. Ну, что поделать…

Сам-то я ко всем одинаково относился. В лесу все одинаковы. Всем надо пилить, валить, работать.