Читать книгу - "Прогулки по Берлину - Франц Хессель"

бы то ни было напряжения под тяжелым грузом, как их образцы в Афинском храме. Это две фигуры по сторонам большого оргáна в филармонии, возвышающиеся справа и слева от филигранной решетки мощного музыкального инструмента. Они держат в руках лиры, но не играют на них, а смотрят с пустыми лицами вперед. Но наши чувства заполняют эту пустоту, когда волны музыки докатываются к ним от нас. Правда, там есть еще более близкие нам, чем эти напряженные богини, два христианских ангела, которые склонились с тяжелыми крыльями под сводом потолка и смотрят на нас гораздо более приветливо, но мы остаемся верными далеким языческим дамам.

Тиргартен

Воскресный осенний день. Сумерки. Земля слегка курится, но без той влажности, какая бывает в чистом поле, а как на картофельном поле. На многочисленных скамейках в полутьме или совсем уж в темноте, разбросанных повсюду на извилистых тропинках, сидят парочки. Некоторые из них кажутся мне еще совсем неопытными в любовных делах, им было бы чему поучиться у какого-нибудь парижского рабочего, который гладит свою зазнобу. Кому-то удается заполучить скамейку только для себя, но и те, кто вынужден делить место с другими, не воспринимают это как некую помеху.

Я отправляюсь на поиски бородатого Аполлона, стоявшего когда-то на нашей детской площадке. Теперь я уже знаю, что первоначально он был установлен перед Потсдамским городским дворцом, а затем перед Бранденбургскими воротами. Он даже есть в Бедекере, хотя о нем написано мелким шрифтом. Найти его мне не удается, и я оказываюсь возле пруда с золотыми рыбками. Памятник трем композиторам1 с полуфигурами там, в конце дорожки, я оставляю далеко в стороне и иду к путти, разместившимся в естественных нишах, образованных кустами. Там расположился мальчик-Меркурий в шапочке с крыльями и посохом со змеей, который гладит маленькую обнаженную крестьянку, держащую в руках нечто похожее на сноп. Они наверняка символизируют союз торговли и сельского хозяйства. На противоположном берегу пруда я обнаруживаю путти в прусской каске с пикой и с чем-то вроде ружья на боку возле человечка, который, отвернувшись от него, дует в трубу. Оба они напомнили мне очаровательные аллегорические фигурки фарфоровой мануфактуры. В третьей группе явно не хватает рук, чтобы я мог догадаться, что они держали и что означали. Но они прекрасны и в таком виде. Это отнюдь не эстетическое суждение! С эстетикой я никуда не продвинусь и потому должен попробовать другой подход.

На боковой дорожке сквозь листву просвечивает кусочек маркграфа на Аллее победы. Я не поддаюсь соблазну и не собираюсь идти туда к несчастным тридцати двум фигурам, стоящим с опорой на разные ноги. В кустах очередная парочка из песчаника, она держит в руках лен, он опирается на колесо. Штурман? Прусская морская торговля?

Отсюда дорожка ведет прочь от пруда к круглому газону, на котором спокойно в некотором напряжении сидит амазонка Тюайона, укрупненная копия оригинала из Национальной галереи, – первая берлинская женщина с мягким изгибом спины без корсета, полная противоположность своей царственной современницы, которая недалеко отсюда, вся перетянутая, в шляпе, всё больше утрачивающей свою форму, ожидает среди цветов в Розовом саду, пока ее отсюда заберут.

Я иду дальше наугад, не зная, куда попаду – к острову Руссо или к острову Луизы. И так, блуждая, я по воле счастливого случая оказываюсь вдруг перед Аполлоном, которого я уже много лет подряд всё никак не мог найти. Я вижу его в профиль. Лунный свет водит его рукой, которая держит каменную лютню. У него крепкая хватка, не изящно классицистическая, а какая-то исконная, ему не нужно стараться исполнить что-нибудь античное, он может вполне ограничиться барочной музыкой, старой доброй парковой музыкой времен нашей детской площадки. Вот только детской площадки тут больше нет.

Но зато теперь, в полутьме, здесь так же кустисто и похоже на лабиринт, как и тридцать-сорок лет назад, до того, как последний император распорядился преобразить природный парк, сделав его более обозримым и представительным. То, что по его указу была прорежена растительность, расширены дорожки и улучшены газоны – это весьма похвально, но в результате таких преобразований Тиргартен утратил свою некоторую интимную прелесть, милый беспорядок детской комнаты, треск веток и шуршанье многих, не убранных сразу листьев на узких тропинках. Из недр густой листвы тогда возникали пруды. А из памятников тут были отдельные немногочисленные весьма приветливые мраморные личности, как, например, господин фон Гёте, по которому видно, что он тут остановился ненадолго, чтобы опробовать, как будет носиться накидка – нечто вроде плаща-домино, увенчанного наградой, – и поприсутствовать на уроке, который дают наряженные в греческие платья дамы маленьким мальчикам, слушающим, как они читают им его стихи; или славный Фридрих Вильгельм, который смотрит на остров Луизы. Он смотрел туда еще до того, как его Луизе там был воздвигнут памятник, который так любили все дети. Знатоки объяснили нам, что облик короля и его одежда выполнены с особой точностью и тщанием. Видна даже заплатка на сапоге бережливого монарха, который, как говорят, носил иногда залатанную обувь.

Пользуясь случаем, хотел бы кое-что рассказать из того, что я узнал относительно истории Тиргартена. Согласно грамоте 1527 года эту территорию преподнесла община Кёльна курпринцу Иоахиму Младшему для «обустройства парка для животных и увеселений». Еще при Великом курфюрсте Тиргартен с его огромным количеством диких животных доходил до нынешней площади Жандарменмаркт, а так называемый Малый Тиргартен охватывал собой весь Моабит и район Веддинга. Постепенно поселки Доротеенштадт и Фридрихштадт внедрились в лесной массив. Была проложена большая аллея ко дворцу королевы Софии Шарлотты. Так началось преобразование охотничьих угодий в парк развлечений. Исчез забор, огораживавший прежде всю территорию. Возникла площадь Большая Звезда и аллеи, которые отходили от нее. Фридрих Второй распорядился сделать вокруг подстриженные изгороди и высадить буки с пирамидальной кроной. Больше дюжины статуй были установлены здесь, но ни одного маркграфа, а все Помоны, Флоры, Цереры, Вакхи и тому подобное. Народ называл их «куклами». О пруде с золотыми рыбками я читал, что он был прудом с карпами, когда Э.Т. А. Гофман отправил туда своего кота Мурра. Быть может, тогда еще улыбалась, глядя с высоты своего роста на Купидона, богиня, установленная возле Большого бассейна или Бассейна Венеры, в те времена, когда здесь писал свои «виды» молодой Филипп Хаккерт. Недалеко от Большой Звезды Кнобельсдорф устроил свой Лабиринт, откуда тянется извилистая Дорожка поэтов, от которой еще сохранилось ответвление, ведущее к памятнику Фридриха Вильгельма. Около 1790 года по образцу того места, где похоронен Жан-Жак Руссо, был