Читать книгу - "Атаман Войска Донского Платов - Андрей Венков"

Взятие Измаила, прогремевшее на всю Россию, было Потемкину не в радость. Ускользали из рук власть и влияние. Все из-за Зубова. И Суворов, старая бестия, что-то прознал. То писал, что желал бы коснуться мышцы светлейшего и в душе обнимает его колени, а после Измаила явился — другой человек. Потемкин к нему — всей душой.

— Чем могу я наградить вас за ваши заслуги, граф Александр Васильевич?

А Суворов дерзко отвечает:

— Я не купец и не торговаться с вами приехал. Меня, кроме Бога и всемилостивейшей государыни, наградить никто не может.

Писал Потемкин царице в Петербург, плакался, жаловался, о верности, о заслугах своих напоминал. «Матушка родная! При обстоятельствах, нас отягощающих, не оставляйте меня без уведомления. Неужели Вы не знаете меру моей привязанности, которая особая от всех? Каково слышать мне со всех сторон нелепые новости и не знать: верить ли, или нет? Забота в такой неизвестности погрузила меня в несказанную слабость. Лишась сна и пищи, я хуже младенца. Все видят мое изнурение. Ехать в Херсон, сколь ни нужно, не могу двинуться. Ежели моя жизнь чего-нибудь стоит, то в подобных обстоятельствах скажите только, что Вы здоровы…» Утерев заслезившийся глаз, подписывал: «Пока жив, вернейший и благодарнейший подданный Григорий Потемкин».

Вечерами зимними, долгими недоумевал Потемкин, напиваясь «ерофеичем»: «А Новороссия! Таврия! Мои казаки! Всё тебе, Матушка! А у этого прощелыги что за душой?» Не выходил, оброс…

Наконец пришло от императрицы милостивое письмо, звала она его в столицу. Это — главное! Вскочил Потемкин:

— Платова ко мне!

Тот явился.

— Поедешь со мной к царице, — и посмотрел испытующе. Платов ждал, смотрел внимательно, чуть тревожно.

— Иди, собирайся. Едем «зубы дергать».

Путешествовал светлейший, как и жил, пышно. Скакали день и ночь с факелами. Выехали целым поездом. В дороге по беспредельным заснеженным просторам, нетерпеливо поглядывая в окошко поставленной на полозья кареты, требовал Потемкин Платова к себе и, не то скучая, не то готовясь к чему-то, поучал:

— Знаешь, как я в люди вышел? Голос менять умею. Изобразить, передразнить. Это ей понравилось, Ее Величеству то есть. Вот, брат, что в жизни главное. Таких, как я, в Петергофском походе много было, однако ж… Мне она сразу «камергера» дать хотела, Ее Величество то есть, Орловы помешали… Кинули четыреста душ крестьян в награду, и будь здоров.

Темные дела тридцатилетней давности раскрывались перед озадаченным Платовым. Удивлялся он: «Зачем он мне все это рассказывает?», но слушал внимательно, вникал.

— Я ж ее безумно любил, — вздыхал Потемкин. — Как глаз потерял, полтора года дома сидел, выйти боялся — как она на меня посмотрит?.. Эх! Давай, брат, «ерофеича» дернем. Эй, кто там!..

Глотнув зверобойной настойки, продолжал:

— Не бойся неловким показаться. Неловкость вовремя даже полезна. В сравнении с ней ловкость других видней бывает. А ты — вот он, бескорыстен, предан… Никакой награды не просишь, раз не просишь, а терпеливо ждешь, когда-нибудь тебе больше других дадут. Если попросишь, наконец… А? и панибратски хлопал Платова по плечу.

— Я, Ваша Светлость, у вас сроду не просил, — усмехался Платов.

— Твоя награда впереди, — туманно обещал Потемкин. Глотнув по второй, пускался светлейший в философствование:

— Все воруют, под себя тянут. Не верю я бескорыстным. Эти или уже наворовались, не лезет больше, или предки их наворовали, награбили. Но есть… нечто… всех подминает… Всё вот это… — не мог объяснить Потемкин и округло разводил руками. — Воруют, а служат!.. Головы кладут!.. А есть еще, — он доверительно понижал голос, — бессмертие себе добывают, здесь, на земле. Славы им хочется, памяти о себе, чтоб века пережила. Это кто тайно в Бога не верует, в бессмертную душу. Суворов такой… А я в Бога верую. Он защитник мой… Сколько я городов построил, и все — монаршьего имени или ради святого какого-то. А эти прощелыги ревнуют. Бонмот пустили — «потемкинские деревни» — это когда указать хотят, что предмет какой-либо — суть мишура одна, холсты размалеванные. Чтоб такая среди потомков память обо мне осталась. Э-э, что мне до памяти? И кто есть сии потомки? Да такие же воры будут, еще похлеще. Нет, мне б здесь пожить, а о душе моей Бог позаботится, Он защитник мой…

Санкт-Петербург встретил владыку Юга России мокрым снегом. Остановились в одном из потемкинских домов. Косяком пошли гости, визитеры. Хозяин сам, без Платова, сразу же отправился в Зимний дворец. Уехал тревожным, вернулся таким же.

— Готовься, на неделе будешь царице представляться… И мне надо подготовиться. Эй, Гарновского ко мне!

Пока бегали за Гарновским, управляющим всеми хозяйственными делами светлейшего, Потемкин с ноткой брезгливости рассказывал:

— Многие моим именем кормятся. И этот вор тоже. Бог ты мой! Сколько он украл! А теперь стал себе дом строить рядом с Державиным — Державина-то знаешь? — и свет ему загородил. Державин сетует: писать невозможно — не видно. Обнаглел!..

В Зимнем дворце Матвей Платов был представлен Потемкиным царице. В светлой зале сверкающая золотом и бриллиантами толпа ждала малого выхода Императрицы. Потемкин и Платов явились чуть ли не в последнюю минуту, спешили по ослепительно прекрасным залам.

— По сторонам не зевай, не на базаре, — наставлял Потемкин, — гляди под ноги. К царице подойдешь, в глаза гляди, улыбайся. Если говорить будет, отвечай.

— Как сказать-то?

— Говори как-нибудь, государыне все равно.

Подходя к зале, Потемкин замедлил движение, свита приостановилась, в расступающуюся толпу светлейший вошел неторопливым прогулочным шагом. Сразу же остановился:

— Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?

Невзрачный старичок поклонился:

— Помаленьку, Ваша Светлость.

— Этого опасайся, — с улыбкой, но потускневши взглядом, посоветовал Платову Потемкин. — Болтай поменьше.