Читать книгу - "Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес"

какое-то время назад, и тот только кивнул. Третьей проблемой, той, что в действительности беспокоила его, был Амиль с его неожиданно страстным стремлением к независимости. За этим могла скрываться измена, предательство семьи. Никому из его предков не приходилось иметь дело с вероломством ближних. Два старших и один младший брат Доситеу, погибшие во время войны за независимость, перевернулись бы в гробу, узнай они, что один из потомков спутался с чужаками и строит козни против семьи. Именно они, отдавшие жизнь за Испанию, за свободу, за честь рода Кастронавеа, – именно они, не видавшие процветания, которого он добился, всю жизнь трудясь в поте лица, – нашептывали ему, что нельзя спускать с рук предательство. Двое старших, напоровшихся в тот кровавый май в Мадриде на французские штыки, вскричали бы в гневе и не смогли бы сдержать порыв высечь Амиля розгами. Младшенький, испустивший дух в Байлене, протащил бы его по земле за лошадью. Доситеу, переживший все – войну, кровь, бытность разбойником под началом Эмпесинадо, – не последует ни одному из этих путей, если внук действительно вонзит ему нож в спину. Он задумал иное. Так или иначе, сегодня за ужином он разберется и с девочками, и с Амилем, если тот и правда ступил на кривую дорожку. Отпрысков нужно держать в узде, иначе все, что построил, рухнет. Но именно с теми, кого любишь, это дается тяжелее всего.

За его спиной щелкнул языком Амаро. Ему, более человечному, не приходило в голову, что сын может предать семью. Поскольку Пятая с Ирией уехали, за Амилем по приказу Доситеу в последние недели приглядывал Амаро – когда его сын полтора месяца назад вернулся из шахты Наседейро и сказал деду, что ничего не нашел, Доситеу заподозрил обман.

С того дня Амиль повеселел, ожил, расправил плечи, словно бы желчь его растворилась в натуре более доброжелательной и благосклонной. «Люди не меняются по собственной воле, – подумал Доситеу, – они меняются против их собственного желания, только когда их вынуждает жизнь».

Чтобы побыть с внуком наедине, Доситеу поручил Амилю сопроводить его на деловую встречу в Хинсо-де-Лимии. По дороге Амиль решился на разговор и попросил у деда разрешения вложить свои сбережения в собственную землю и скот. Доситеу лишь посмотрел на него и вслух ничего не сказал. Амиль тоже больше не настаивал. «Быть может, у него действительно имеются сбережения, – размышлял тогда Доситеу, – но это маловероятно. Все заработанное он тратит на женщин и распитие вина с городскими приятелями, которые неотвязно следуют за ним, поскольку он оплачивает их гулянки». Если у Амиля завелись деньги, скорее всего, их кто-то ему дал.

– Не забывай, что речь идет о твоем внуке, отец, – сказал ему в спину Амаро. – И я не видел ничего подозрительного. Думаю, с его сбережениями все в порядке.

– Я в этом сомневаюсь, сын. К своим летам я стал подозрителен во всем, – ответил Доситеу, даже не поведя бровью. – И все же, окажись мои подозрения правдой, это ранит меня хуже ножа в спину. Боюсь, что за всем стоит шахтовладелец, – подытожил он.

– Ты не прав, отец, – произнес Амаро. – Быть может, Амиль не столь силен духом, как нам бы того хотелось, но он не предатель.

Амаро верил в людей. Доситеу помнил случай с Обдулией, служанкой, в которую по уши влюбился Висенте, его камердинер. Она была очень красива, курноса и голубоглаза, но ее доброе имя оказалось запятнано: как выяснилось, это она украла серебро, которого не могли досчитаться уже несколько недель. К воровству она прибегла, чтобы купить лекарства тяжелобольным родителям. Узнав об этом, Доситеу не послушал ни Висенте, ни дона Косме, вступившихся за девушку: он уволил Обдулию и передал властям, а те отправили ее за решетку. После он слышал, что ее родители скончались от дифтерии, а сама она угасла в тюрьме, родив мертвого ребенка от какого-то паршивца. Будь на его месте Амаро, девушку бы ни в чем не обвинили. Доситеу ничуть не радовала развязка этой истории, но воровство в его доме он считал непростительным. «Ей нужно было попросить помощи, а не брать чужое», – так думал он тогда и продолжал думать сейчас.

Постучав в дверь несколько раз, в комнату вошел дон Косме и сообщил, что ужин готов. Доситеу и Амаро спустились в господскую столовую. Кристина уже сидела за столом вместе с Басилисой и Матильдой. Доситеу расположился во главе стола, пока Амиль и Андре занимали свои места. После молитвы Доситеу поднял руку, чтобы лакеи подали томленное на медленном огне рагу из ягненка, аромат которого – лук, сладкий перец, помидоры – уже витал по комнате. Он дождался конца ужина, когда домочадцы расслабились и принялись обсуждать, как прошел день. Тогда он снова поднял руку, и все повернулись к нему.

– У меня есть новости, – зычно сказал он. – Первая касается Матильды, и эта новость хорошая. – Внучка подняла голову, в ее глазах теплилась надежда. – Дон Хайме просил твоей руки. Несмотря на то, что ты младшая в семье и должна остаться и заботиться о родителях, мы с твоим отцом все обсудили и решили, что, раз Ирия никогда не выйдет замуж и однажды займет мое место, этот господин – лучшая партия, которую только можно для тебя найти. Ты поедешь с ним в Мадрид.

Матильда сглотнула и попыталась что-то произнести, но не смогла издать ни звука. Она сделалась тиха и недвижима. Кристина опустила голову, а Амаро отсалютовал отцу бокалом, будто предлагая тост. Под взглядом деда Амиль немедленно последовал примеру отца. За ними вяло приподняла бокал Кристина. Андре единственный смотрел на замершую сестру. Затем он повернулся к Доситеу и покачал головой.

– Дедушка, ведь очевидно, что…

– Единственно важное заключается в том, что дон Хайме даст ей все, что нужно: детей и уверенность в завтрашнем дне, – перебил его Доситеу. – Возьми бокал и выпей за счастье сестры, Андре.

Андре взял бокал и снова посмотрел на Матильду: та не шелохнулась, лишь продолжала сидеть с дрожащим подбородком, уставившись в одну точку на скатерти. Баси озадаченно переводила взгляд с одного родича на другого, словно боясь, что следующая новость предназначается ей.

– Доченька, это чудесная новость, – сказала Кристина Матильде. – Ты должна радоваться: через несколько недель, когда все будет готово, ты станешь замужней столичной жительницей.

Матильда подняла кубок и отсалютовала им; ее глаза увлажнились, и слезы говорили о печали, которую ей суждено нести в себе еще много лет.

– Скажи что-нибудь, малышка, – позвал Амаро.

Доситеу, видя, что внучка хранит молчание и продолжает плакать в тишине, решил