Читать книгу - "Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой"

Так и сгинешь в этой придорожной канаве, куда тебя швырнуло слишком близким взрывом. Интересно, тех гвардейцев, из-за которых он не успел уйти — их насмерть убило?

Спокойно, Хаджи.

Дышишь? Уже хорошо. Где больно? Да нигде, в общем.

Взрыв помнишь? Значит, голову если и отшибло, все же не совсем. Если же гвардейцы, что палили вслед, тебя подстрелили и, хуже того, сумели повязать — тоже не смертельно. Не убили ведь. На лбу у тебя не написано, что взрывы на аэродроме — твоих рук дело. Может, ты просто бродяга, который на ночь пристроился в канаве придорожной. Ни в одежде, ни в ее карманах ничего такого республиканского. Вот по-испански ты не говоришь, это осложняет дело, но тоже не вовсе смертельно — попробуешь опять немым прикинуться, у тебя вполне похоже выходит. В общем, главное — в себя прийти, а там, глядишь, и сбежать получится. Или такого придурка изобразить, чтобы сами тебя за порог выкинули…

Руки не слушаются — муху отогнать?

Не все сразу.

Он попытался пошевелить хотя бы пальцем — правым, указательным. Получилось. Пошевелил остальными. Пальцы ног тоже шевелились. Сжал правый кулак. Левый.

Не паралич.

Глаза…

Глаза открылись почти легко.

Только муть какая-то перед ними висела. Он поморгал — нет, не муть, не пыль над белесой дорогой. Потолок. И потолок этот — белый. В каземате, куда заперли бы пленного, такого потолка быть точно не могло. Вот в Москве, где Хаджи чинили после той стычки, где погиб Волк, — там все как раз было бело и чисто. Но ведь не мог же он чудом перенестись с испанской обочины — в московский госпиталь? То есть не сказать, чтоб это было вовсе невозможно, раненых из Мадрида, случалось, в Москву перебрасывали — в том числе и в беспамятстве — но что там бритва Оккама велит? Не умножай числа сущностей сверх необходимости. Не ищи, то есть, слишком сложных объяснений…

Госпиталь… Госпиталь — это ведь не обязательно Москва. У старика Антонио, конечно, не так все глобально, но — совершенно точно — чисто.

Но как он оказался хотя бы и у Антонио?

От Талаверы до Мадрида больше сотни километров.

Или он все-таки вовсе не в Мадриде?

Может, у франкистов в госпиталях тоже все бело и чисто? Но стали бы они с бродягой возиться? Даже с тем, которого подозревают в том, что он вовсе не бродяга, а диверсант.

Зато сразу вспомнилось, как именно Антонио заставлял кого-то белить потолки в своих трех с половиной палатах — кажется, Фернандо или Никаса. И выговаривал вечно недовольной Фелиции — она могла и укол сделать, из-за чего страшно важничала, пренебрегая обязанностями санитарки: мытьем полов и прочим соблюдением чистоты. За уколы Антонио мог и похвалить, за грязь — выговаривал сурово и неуклонно:

— Мы не волшебники. Я не волшебник. Не Иисус, который исцелял одним касанием, — и он горько улыбался. — И лекарства, если их нет, по мановению моей руки в шкафу не появятся. И кто-то умрет. Но если здесь будет грязь, они умрут быстрее. И когда Родригес добудет лекарства, будет поздно. Потому что смерть любит, где грязно. И вот это точно в нашей власти. Поэтому полы нужно мыть трижды в день. И племянница твоя пусть не глазки выздоравливающим строит — хотя и это не повредит, — но пусть тоже возьмет тряпки и щетки, пусть моет, чистит… Чтобы ни пылинки, ни пятнышка! И слышать не хочу, что кого-то стошнило, а Родригес в грязных сапогах поперся. Возьми тряпку и вымой еще раз. И руки — руки чтоб были чистые. Десять раз в день, двадцать раз в день — сколько надо, столько и будешь мыть. Ясно?

Старика слушались. И умирали в его нищем госпитале меньше.

И ты не умрешь, понял?

Даже если ты вовсе не у старого Антонио в Мадриде. Бог весть какое чудо понадобилось бы, чтобы перенести тебя за сотню километров. Но пока лучше думать, что ты попал к Антонио. Это — хорошая мысль, она поможет собраться с силами. Если ты у франкистов, силы тебе точно понадобятся. Впрочем, они в любом случае понадобятся.

Вот только откуда в чистеньких владениях Антонио может быть муха?

Старик изводил их безжалостно, почти яростно.

А эта вот гудит.

Правда, непонятно где. И на белом ее должно быть видно — а нету. Голову вот удалось повернуть — и не видать никакой мухи. Только гудение слышно.

Рывком подтянув вверх правую руку, он оперся на локоть — и повернулся!

Никакой мухи не увидел.

Еще одно усилие — и он смог сесть!

Гудение усилилось — но вновь затихло.

Может, никакая это не муха? Может, это в голове гудит? Все-таки стукнуло его сильно. Да, точно. Взрыв, от которого он был слишком близко…

Может, Санчес или Мигель — кто-то из них все-таки вернулся за ним? Вытащил?

И теперь лежит на соседней койке?

Кто-то там точно лежал. И если приглядеться, проморгаться, чтобы глаза сфокусировались…

Не Рауль, не Санчес, не Родригес.

Лина.

И, значит, он точно не у франкистов.

Но — Лина?

Девочка спала, свернувшись клубочком, — как спят дети, которым пришлось много плакать.

Девочка? Эй, Ксанти, куда тебя повело? Она взрослая. И младше-то всего на десять лет. Но неровно обрезанные волосы слегка вьются, делая ее похожей на мальчишку-сорванца. Упрямого, гордого, независимого.

И вовсе она не плакала — веки не покраснели, не припухли, и на щеках следов слез не видно. Нет, не плакала. Просто устала.

Досталось ей. Ждать, стиснув кулачки, когда они ушли к Талавере. Ждать-то куда тяжелее, чем уходить. Потом здесь, в этой палате, возле его беспомощного тела, гадать: очнется, не очнется?

Бедный ребенок…

И словно жаром вдруг опалило — ребенок? Нет, совсем нет.

Жар плеснул изнутри, и кожа словно натянулась, раскаляясь… Легчайшее движение воздуха — от окна немного тянуло — чувствовалось остро, почти болезненно.

И