Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

Будто они уже взрослые казаки и объезжают на конях границу, а навстречу им едут казаки горбиченского караула, и есть место, где они должны встретиться, обменяться ярлыками и вернуться обратно. Теперь казачата играют «в сплав». Тянут бечевой плоты, попадают в шторм, жгут костры и охотятся на желтобокого, полосатого тигра.

«Семка-то поедет, и многие поедут, – грустит Пешков. – А я уж не поеду. Мне бы хоть до листопада, до морозцев дотянуть. А может, доживу…»

Сверкает под солнцем, рябит на мелях стремительная в этом месте прозрачная Аргунь. Монотонно повизгивают на берегу пилы, стучат, будто что-то выговаривают, топоры. Едкий запах горелой смолы тянется вдоль улицы от котлов, где разогревают вар для шпаклевки барж и лодок. Этот непривычный запах сдабривается другим – запахом гречневой каши, что допревает на горячих угольях тут же на берегу, на обед солдатам.

Звонко ударяют молоты по раскаленному железу в закопченной, как курная баня, кузнице, сооруженной еще во время первого сплава тут же на берегу.

Трясет за ворот расходившийся унтер в чем-то оплошавшего солдата. Здоровенный тот линейный солдат тянет руки по швам, чтобы покорностью успокоить господина унтера. А из-за дальнего кривуна тянется к станице, уже не по Аргуни, а по Шилке, новый караван барж, может, с Шилкинского завода, а может, из самой Читы.

На днях отправляется в дорогу четвертый Амурский сплав.

* * *

Ночью над темной стеной отвесных гор, что дыбятся за Аргунью на китайском берегу, висела полная луна. Сверкающая ее дорожка пересекала Аргунь, обрывалась на берегу возле Усть-Стрелки, а потом блестела вновь, продолжаясь суживающейся полосой уже на Шилке.

Лунная дорога эта отражалась в окнах сотенного командира, составленных из осколков настоящего стекла, и в маленьких слюдяных оконцах казачьих изб. И хотя большинство казаков укладывалось на покой рано, вместе с темнотой, казалось от лунных отблесков в окнах, что вся станица бодрствует.

По берегу Аргуни и по берегу Шилки, за порубленным черемушником, горели костры. Стремительное течение плескалось в борта неуклюжих барж, построенных по проекту корабельного инженера Бурачека, покачивало плоты, сбитые без всяких проектов, как говорил тот же франтоватый Бурачек: «Кому как бог на душу положил».

Особенно жаркий костер пылал под берегом у дома Пешкова. Там, вместе с прибывшими прямо за ледоходом аргунеями – цурухайтуевскими казаками, толпились станичные парни и девки. Послушать, как они играют песни, подошли и линейные солдаты. Но служивые только сегодня добрались до станицы, еще не обвыкли и держались в стороне, не смешиваясь с казаками. Здесь их почему-то называли «москва», хотя никого из линейцев из Москвы не было. И сейчас девчата, нагнувшись к главной своей запевале – голосистой Насте Пешковой, просили:

– Начни, Настюшка, старинную, пусть «москва» послушает.

– Да ну их, – отмахивалась Настя. – Устала я уж. – Но, заметив, что к ней пробирается молодой казак, в новой недавно сшитой форме, и узнав Мандрикина Ванюшку, сама вдруг затянула:

Во Сибири, во Украйне,

Во Даурской стороне, —

Во Даурской стороне, —

подхватил первый Ванюшка, а за ним девушки и парни:

И на славной, на Амуре, на реке,

На устье Комары-реки

Казаки острог себе поста-ви-ли…

Настя опять повела одним голосом:

Круг острога Комарского

Они глубокий ров вели,

Высокий вал валили,

Рогатки ставили…

Это была старинная песня, память об обжитом еще в стародавние времена Амуре, о котором никогда не забывали в забайкальских селах. Невесть кто и когда сложил ее; может, еще сподвижники Онуфрия Степанова и Петра Бекетова – защитника острога Комарского.

Как несчастьице случилося, —

затянула опять Настя, после того как хор повторил «рогатки ставили», и, словно бы не замечая Ивана, делавшего ей разные знаки, продолжала:

С удалыми казаками там…

Тут хор опять вступил, так что молодому казаку не оставалось ничего другого, как подтягивать вместе со всеми:

Издалече, издалече,

Из чистого поля,

Из раздолья широкого,

Из хребта Хингалинского,

Из-за белого каменя

Выкатилось войско большое богдойское…

Солдаты песню такую никогда не слыхали, они попыхивали трубками, переглядывались.

– А что это за войско богдойское? – вполголоса спросил один другого.

– Да то ж китайцев они так кличут, – разъяснил второй. – А девка ничё, а! – И он подтолкнул локтем товарища.

Тот хмыкнул и отозвался:

– Хороша Маша, да не наша.

– Она не Маша, а Настя.

– Все одно – не наша!

Перекликались по берегу часовые, и, когда песня смолкла, поведав о битве и поражении богдойцев, слышно стало, как и на Шилке окликают друг друга посты. А потом и там мужские голоса затянули песню. И хотя до певцов было далеко, и слова только-только угадывались, молодые казаки оживились. Они узнали эту песню. Она была новая и сложена своим станичником Пешковым, батькой Насти. И говорилось в песне о тяжелом походе прошлого пятьдесят шестого года, о том, как:

Со Стрелки отправлялись с полными возами,

В Кизи приплывали с горькими слезами…

– Настюха! – крикнул кто-то, невидимый за спинами толпившихся у костра казаков. – Слышь, Настя! Солдаты-то батьки твово песню поют!

Но Насти у костра уже не было. Иван Мандрика, как только песня про Кумару кончилась, незаметно увел девушку от костра.

А в доме Ванькина отца, старого Мандрики, в эту ночь долго горел свет.

Нежданно-негаданно, на самом закате солнца, пожаловали к старикам гости.

Сам Мандрика сидел на лавке, решая, сейчас разуться или попозже, когда жена перестанет греметь чугунками. Марфа же задумала, пока еще совсем не стемнело, пополоскать посуду и в полумраке гоношилась у печи. Чугунок с остатком ухи и печеную картошку она засунула подальше в печь, чтобы Ванька, когда набегается, похлебал тепленького. Вынимая из печи ухват, она обронила горячий уголек на пол и запричитала, что вот, мол, на ночь гость пожалует и придется разжигать каганец, а масла-то в каганце совсем на донышке.

– Ничего, наш гость нагуляется и в темноте ложку мимо рта не пронесет, – отозвался с лавки Мандрика, – а ежели Наську приведет, то им в темноте сподручнее.

– Зря такое баишь, старый, про свое про дитя-то, – упрекнула его жена.

«Это Ванька-то дитя! Да он уже служилый казак», – хотел возразить Мандрика, да промолчал. С тех пор как он к старости начал заметно усыхать и притаптываться, вроде бы даже ниже становиться, а