Читать книгу - "Кронштадтский мятеж - Сергей Семанов"

«…Еще до 28 февраля мною и другими было составлено несколько резолюций». ^[271]

Характер резолюций и их направленность ясно говорят о том, сколь продуманны и организованны были первые же шаги мятежных главарей.

«Волынка» на петроградских заводах послужила для мятежных подстрекателей важным пропагандистским материалом. В Петроград потянулись самочинные делегации из состава экипажей кораблей и частей, дислоцированных в Кронштадте. Вернувшись, некоторые из этих «делегатов» распускали провокационные слухи о «расстрелах» рабочих, о «всеобщей забастовке» в Москве и Петрограде и т. п. Политическая атмосфера в крепости накалялась, однако военное и политическое командование не принимало должных мер пресечения. После создания Комитета обороны Петрограда 25 февраля некоторые партийные работники в Кронштадте предлагали также создать в крепости и на кораблях чрезвычайные тройки. Однако комиссар крепости И.Новиков заявил на это, что «Кронштадт надежен и что он сам со всем справится и никаких комитетов создавать не будет». ^[272] В это решающее время никаких чрезвычайных мер не предприняло со своей стороны и командование Балтфлота. Подобная самоотверженность на практике обернулась по существу самым настоящим попустительством к мятежным подстрекателям, действия которых с каждым днем становились все увереннее и смелее.

Собрание на «Петропавловске» 28 февраля явилось фактически сходкой, на которую сошлись представители всех антисоветских сил крепости. Председательствовал С. Петриченко — будущий «вождь» мятежников. В первую очередь он дал выступить «представителям», побывавшим в Петрограде во время «волынки». ^[273] Содержание их речей в источниках не отражено, но можно предположить, о чем они говорили, по известной уже речи подобного же «представителя» Гаевского на заседании Петроградского Совета.

В пространном документе, принятом взвинченным подстрекателями собранием, содержались требования, ставшие основными программными требованиями мятежников. Назовем важнейшие из них: немедленные перевыборы Советов тайным голосованием, свобода слова для «анархистов и левых социалистических партий», ликвидация политотделов, снятие заградотрядов, уравнение пайка «для всех трудящихся, за исключением горячих цехов», освобождение «политических заключенных социалистических партий», упразднение «коммунистических боевых отрядов» и т. д. ^[274]

Здесь еще не был сформулирован знаменитый лозунг: «Власть Советам, а не партиям», ставший позже идеологическим кредо кронштадтского мятежа. Но уже и в этом документе антикоммунизм маскировался под беспартийность. В этом смысле следует обратить внимание на следующий пункт «резолюции»:

«Собрать не позднее 10 марта 1921 г. беспартийную конференцию рабочих, красноармейцев, матросов гор. Петрограда и Кронштадта и Петроградской губернии».

Итак, вместо Советов — «беспартийные конференции», в которых, однако, должны принять участие представители «анархистов и левых социалистических партий», то есть прежде всего меньшевиков и эсеров.

Утром 1 марта подстрекатели попытались провести резолюцию, принятую накануне уже на более авторитетном собрании. Это им удалось, причем комиссары линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» (в особенности комиссар последнего) проявили недостаточную твердость и не оказали должного отпора подстрекателям, хотя имели на то реальные возможности, ^[275] например приказать запереть люки, вооружить коммунистов непосредственно на кораблях, вызвать подмогу с берега и т. п. Эти и подобные меры неоднократно применялись во время гражданской войны по отношению к воинским частям, зараженным брожением, и комиссары линкоров не могли о том не знать. Петриченко и другие вожаки мятежников оказались более активными.

Вечером 28 февраля на корабли Балтфлота поступила телефонограмма следующего содержания:

«Общее собрание линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» просит все морские части, находящиеся в Петрограде, как-то: линкоров, минную дивизию, подлодок и береговые части — выделить своих представителей беспартийных в Кронштадт на линкор «Петропавловск» на собрание моряков Кронбазы не позже к двум часам дня 1 марта сего года». ^[276]

В телефонограмме была дана ориентация на беспартийность будущего сборища, в ней еще в завуалированной форме прокламировалась идея «Советов без коммунистов».

Около полудня 1 марта на «Петропавловске» состоялась новая сходка, на сей раз оформленная как «собрание моряков бригады линейных кораблей». Помимо матросов с «Севастополя» здесь присутствовали представители других частей и кораблей Кронштадта, а также частей с южного берега Финского залива. ^[277] Опять раздались все те же демагогические речи о «расстрелах» и т. п. На собрании на этот раз присутствовал председатель Кронштадтского Совета П. Д. Васильев ^[278] и другие члены Совета. Они выступали, пытаясь овладеть положением, но добиться перелома в настроении моряков не удалось. Вновь была принята резолюция, составленная и утвержденная накануне.

Положение обострялось. Назревало открытое выступление. Следует сразу признать, что военные руководители Кронштадта сделали далеко не все для подавления растущего мятежа в зародыше. Не были созданы ревтройки, не было объявлено чрезвычайное положение, как это было сделано в самом Петрограде в дни обострения «волынки». Тем самым кронштадтские коммунисты оказались в решающий момент дезорганизованы.

Комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин прибыл в Кронштадт 28 февраля. Характерно, что даже этот опытный и решительный политработник в какой-то мере поддался настроению благодушия, царившему среди кронштадтских руководителей. Впоследствии он откровенно признал это. По его словам, даже утром 1 марта «в общем картина не рисовала такого положения, что будет восстание, большое движение. Если бы это было ясно, то, поверьте, можно было закрыть люки и задержать всех. Но мы имели перед собой Петроград, где тоже было тяжелое настроение и все-таки удалось успокоить, так думали и здесь. Когда я явился на корабль (имеется в виду «Петропавловск». — С. С.), создалось определенное настроение. Предлагалась резолюция, которую они приняли». И тем не менее Кузьмин, ознакомившийся с настроением собрания, с тем документом, который был им принят, тогда же сделал вывод: «Ничего страшного не чувствовалось. Чувствовалось некоторое резкое настроение». ^[279]