Читать книгу - "Мариана - Моника Диккенс"

– Значит, никогда. Мамочка, зачем мне тратить лучшие годы жизни, играя в хоккей и крикет в этом детском саду? Видела бы ты, что бывает, когда в школу приходит какой-нибудь мужчина. Все учительницы покрываются пятнами, краснеют до самой шеи, у них дрожат губы. Меня просто корежит от этого.

– Милая моя, не говори глупости. Тебе всего лишь шестнадцать лет. Никто не бросает школу в таком возрасте.

– В Индии девушки выходят замуж в двенадцать – и рожают детей. Мамочка, Анджела ходит на танцы и все такое. Однажды она была в ночном клубе. Еще она пользуется губной помадой. А мне почему нельзя?

– Тебе это не нужно, котенок. Почему ты так стремишься стать взрослой? Почему не хочешь хоть чуточку насладиться своим возрастом?

– Ой, мамочка, я наслаждаюсь! Я сияю как бекон. У меня жирная кожа, она ужасно блестит. В школе мы пудримся в уборной. Однажды педагоги нашли пудреницу, плававшую в одном из унитазов, но никто из девочек не признался, чья она, поэтому все старшие классы лишили на неделю бассейна. Разве это не глупость?

После этого вера миссис Шеннон в школу Сент-Мартин дала трещину, но она не призналась в этом.

Мэри мечтала о безвкусных платьях с оборками, рюшами и прочим из маленьких одежных лавок на кенсингтонской Хай-стрит и презирала простоту практичных платьев, которые шила ей мать. Однажды она накопила из карманных денег небольшую сумму и купила красную шляпу, показавшуюся ей самой шикарной из всех, какие она видела. Когда она явилась в ней домой, небрежно напевая модную песенку, миссис Шеннон вскрикнула и, закрыв глаза, упала на софу, а дядя Джеффри поднял глаза от газеты и фыркнул: «Боже мой, шлюшка», после чего вернулся к своему кроссворду.

* * *

Вторая вещь, случившаяся в ту зиму, была такова: мать одной из учениц миссис Шеннон приобрела магазин одежды на Саут-Молтон-стрит, но денег у нее было больше, чем опыта, и она предложила Лили работу менеджера в своем магазине. Миссис Уилкс Армитидж пообещала, что оклад у нее будет больше, чем в колледже, а еще процент от выручки, если миссис Шеннон тоже вложит свои деньги в бизнес. Таких денег у миссис Шеннон не было, но предложение она приняла с готовностью, стряхнула ненавистную пыль колледжа домоводства со своих маленьких теннисных туфель и «пошла гулять на Мэйфер»[17], как заметил дядя Джеффри с освященным временем акцентом мастера сцены.

Третья вещь состояла в том, что в карьере дяди Джеффри, которая до этого некоторое время находилась на стадии спада (и он едва перебивался вышедшими из моды фарсами и турами по приморским курортам), случился подъем – приехавший из Голливуда агент предложил ему контракт.

– Это замечательно, великолепно, – проговорил он, объявив новость сестре и племяннице с беспрецедентным восторгом и зачатком американского акцента. – Я-то уж думал, что фарс приказал долго жить, но кажется, дети мои, в Голливуде он еще процветает и – ура-а! – я буду процветать вместе с ним.

– Я так рада за тебя, Джеффри, – отозвалась Лили. – Конечно, мы станем ужасно скучать, но – ой, это поистине фантастика! Ты только представь себе, как мы с Мэри будем сидеть в кино и внезапно увидим на экране твою безобразную мордочку. Дорогой братец, – она обняла его и подтолкнула к дивану, – я надеюсь, что ты заработаешь миллион.

Мэри была в восторге. Гораздо лучше иметь дядю в кино, чем на сцене.

– Ты должен взять для меня автографы у всех, – заявила она, сидя у него на колене и играя его галстуком-бабочкой. – И два автографа у Дугласа Фербенкса – один для Анджелы. Ой, потрясающе! Думаю, ты увидишь их всех. Счастливчик. Почему они – ну, я знаю, что ты ужасно хороший и все такое… но что заставило их… то есть почему именно…

– Что заставило их выбрать меня, ты это имеешь в виду? Не знаю. Когда старый Ойк упомянул об этом за стаканом виски в баре на Пикадилли, я едва не свихнулся от радости, но, очевидно, я вписываюсь в концепцию Заккарии Стинкенбаума[18] о том, как выглядит типичный английский милорд, а я – ну, кто я такой, чтобы его разочаровать? Лишать его таких иллюзий? Дай-ка мне встать, Крошка, мне надо пойти сообщить эту новость блондинке из «Мюррей Армс» – она скоро останется без своего лучшего клиента.

Лишь когда Джеффри действительно уехал, Мэри поняла, как была привязана к нему. Пускай он был нелепый, ненадежный, сумбурный, отвратительно ленивый, но он был ей ужасно дорог. Он всегда делал милые, неожиданные вещи, например являлся домой с бутылкой шампанского и жареной курочкой всякий раз, когда мог придумать повод для праздника, а однажды совсем сошел с ума и снял ложу на первое представление музыкальной комедии, хотя им тогда впору было идти по миру. Он так много лет был мужчиной в их доме, что внезапно жизнь без него показалась немыслимой. В утро его отъезда Мэри грозила, что разрыдается на его новом пальто в клетку, причем клетка была чудовищно огромной.

– Эй, эй, Крошка, будь сильной, – бормотал он. – Я вот что тебе скажу – если там будут хорошие бабки, я пришлю вам телеграмму, ты прилетишь и станешь звездой… – Мэри тут же увидела ослепительные и вполне реальные картины. – А ты придержи для меня свою рыженькую подружку, – продолжал он. – Ты когда-то сказала, что ничего не получится, я это помню, но не думаю, что теперь она будет такой же разборчивой в отношении Джорджо Пименто, экранного Казановы.

– Я поеду тебя провожать, – неожиданно заявила Мэри.

– Нет, котенок, – возразила мать, – ты опоздаешь в школу. Господи, сколько уже времени! Мне и самой надо бежать. Джофф, мне пора. Не хочу оказаться в черном списке у старой перечницы. – Она подхватилась и спешно отбыла на Саут-Молтон-стрит, а дядя Джеффри попрощался с овдовевшей старой попугаихой, дал портье неслыханные для их дома чаевые и отбыл со своим причудливым багажом – и Мэри, придавленной чувством вины, но полной решимости.

На вокзале он держался очень обходительно и элегантно. Пока он расхаживал по весовой камере, тыча тростью в вещи, Мэри убежала и, запыхавшаяся, вернулась с цветком гвоздики.

– Я не нашла красную, – сообщила она. – Розовая подойдет?

– О, цветочек? – спросил он, когда она вдела гвоздику в его петлицу. Он вставил монокль и теперь разглядывал проходивших мимо женщин, гадая, окажутся ли они в его поезде. Потом зашел в вагон и высунулся из окна. Мэри стояла внизу на платформе, подтягивала чулки и внезапно ощутила робость